— Не всегда. И если ты хочешь понять Морану — по-настоящему понять — ты должна знать про него.
Пауза. Он вдохнул, как будто ныряя в собственную память.
— Мор.
— Тот, кто приходит за душой? — прошептала она.
— Да. Но не только. Он не просто смерть. Он её суть, её смысл. Тишина, следом за последним ударом сердца. Вечность, в которую падают имена. Он никогда не ошибается. Никогда не возвращается. Кроме одного случая.
Марис не двигалась. Деус говорил мягко, почти поэтично. В его голосе не было пафоса — только нежность. Почтение. Грусть.
— Он встретил её, когда мир был ещё молод. Морана только появилась, как дочь Жизни и Подземного царя. Она не была злом. И не светом. Она была равновесием — редким, странным, пугающим. Никто не знал, как с ней быть. Все сторонились.
Он поднял взгляд и на мгновение встретился с её глазами.
— Кроме него. Он подошёл. Просто. Без страха. И остался.
Тишина.
— Они тянулись друг к другу, как ночь и заря. Он — безмолвный, сдержанный, мрачный. Она — сильная, молчаливая, холодная только снаружи. Но между ними — была жаркая, немыслимая любовь. Та, что не кричит. Та, что молчит, потому что чувствует слишком много. Они не нуждались в словах. Один взгляд мог заменить вечность.
Марис слушала, и ей казалось — сердце бьётся медленнее.
— Смерть и Покой. Он уносил души. Она давала им тишину после страха. Они были единым целым. Он касался её — и мрак становился светлее. Она прикасалась к нему — и смерть становилась мягче.
Он опустил взгляд.
— И в этом была беда.
Марис прошептала:
— Потому что Мор начал меняться?
— Потому что он начал чувствовать. Любить её — значит понимать жизнь. А для сына Смерти это… запрещено. Его отец — тот, чьё имя даже тени боятся шептать, — увидел, что Мор стал другим. Он медлил. Слушал. Щадил. Он больше не был совершенным исполнителем конца.
Пламя в жаровне треснуло. Деус продолжил чуть тише:
— Тогда отец решил, что всему виной — Морана. Что она уводит его сына от сути. Он послал к ней своих охотников — тех, кто рвёт не плоть, а душу, кто стирает божественное. Морана была одна. И почти погибла.
Марис сжала пальцы.
— Мор почувствовал. Разорвал все законы и прибыл раньше, чем мог бы. Он спас её. Но… и он был ранен. Ему пришлось драться с ними. А потом пришёл его отец.
— И хотел забрать её душу?
— Да. Он может это сделать. Единственный. Даже с богами. Он протянул руку. И тогда Мор встал между ними. Он поклялся, что если отец тронет Морану — он сам нарушит вечный круг. Он не будет больше забирать души. Не позволит смерти приходить.
— Он пошёл против него?
— Ради неё. Без колебаний. И он отстоял её. Но…
Марис почувствовала, как всё внутри сжимается.
— Но?
Деус медленно выдохнул.
— С тех пор она отталкивает его.
— Почему?
Он замолчал. Очень надолго. Смотрел в пламя.
— Потому что знает: пока он рядом — он уязвим. Любовь делает его мягче. А мягкость — опасна, когда ты сын конца. Она боится, что из-за неё он однажды погибнет. Или сломает мир. Или потеряет себя.
Марис закрыла глаза.
— Но ведь они… они всё ещё любят друг друга?
— Безмерно. — Голос Деуса дрогнул. — Боги тоже умеют любить. Но им нельзя быть счастливыми. Они созданы не для счастья, а для равновесия. И если один из них выйдет из своего пути — рухнет всё.
Марис медленно сказала:
— Она отвергает его, чтобы спасти.
— Да. И он уходит, когда она его гонит. Но всегда возвращается. Потому что не может иначе. Он — её смерть. А она — его тишина.
Тишина снова легла между ними, на этот раз глубокая, почти священная. Марис смотрела в пламя. Её сердце щемило. Теперь она чувствовала, кто такая Морана. По-настоящему.
— Знаешь, — тихо сказал Деус, — иногда я слышу, как она шепчет его имя во сне.
Марис не ответила. Просто кивнула. И долго не поднимала глаз, чтобы не выдать, что тоже впервые за долгое время — плачет.
Марис долго молчала. Казалось, даже пламя в жаровне стало тише, будто старается не нарушить этот тонкий покой. Где-то высоко над арками сада гудела тишина, словно купол, укрывающий их от всего остального мира.
— Знаешь, — произнёс Деус спустя время, почти шёпотом, — иногда я думаю, что любовь — это не чувство. Это память. Она не умирает, даже когда всё остальное рушится. Она просто становится тенью. Живёт с тобой. Смотрит через плечо. Молчит, но не отпускает.
Он не смотрел на неё. Говорил скорее себе. Но его голос звучал так, будто внутри него открылась тихая, давняя дверь, и теперь сквозь неё сочился свет — слабый, но тёплый.