— Ни одного заявления? Они ведь больны, им, возможно, нужна помощь.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но решение общины неоспоримо. Отец Йонах настроил жителей против поисков.
— Тогда зачем мы здесь? Ты сделал акцент на сбежавших пациентах, ты хочешь, чтобы мы занялись поисками?
— Скажем так, за нашими действиями следят, и в случае, если мы попытаемся открыть дело, жители поднимут бунт. Таков наш закон: мы не вмешиваемся в течение жизни и смерти. Но ты... другое дело. Ты давно не часть общины, сам Азраэль спас тебя и отнёс во внешний мир подальше от острова. Такова твоя судьба, жители не станут следить за тобой или обвинять в нарушении законов.
— То есть, не своя и не чужая, они могут запретить вам, но не мне. Страх перед Азраэлем не позволит вмешиваться в мои дела? Это отличный ход.
— Да у вас тут отличная среда для преступлений, такие правила, что легко можно всё скинуть на судьбу. Человеческое нутро всегда себя проявит, стоит создать нужные условия, — Винсент бесцеремонно вмешался в наш разговор. Я к такому привыкла, но вот мой отец мог расценить сказанные слова как грубость.
— Детектив Хант, я прощаю вам подобные мысли лишь потому, что вы чужак, не знающий наших порядков и законов. Мы не лезем во внешний мир, будьте добры и вы соблюдать должное уважение по отношению к нам.
— Шериф Вуд, преступники везде преступники, вам ли этого не знать. Люди все внутри одинаковые, и, если дать толпе свободу в решении чужих судеб, прикрываясь чем-то вроде религии, конец не заставит себя долго ждать. Откуда вам знать, во что на самом деле верит человек?
Отец и мистер Бэл переглянулись. По ним было видно, насколько они устали и напряжены из-за сложившейся ситуации. Их работа очень важна, но имеет ли она смысл в месте, где люди позволяют «судьбе» решать, кто умрет, а кто будет жить?
— Вы правы, детектив, все мы одинаковые, но мы не можем вот так взять и изменить порядок. Сейчас нам нужно найти причину эпидемии, мы отправили каждого из жителей на обследование.
— Мы всё проверим, папа, берем это дело на себя.
— Ты уверена, что вы справитесь одни?
— Абсолютно. Я не хочу, чтобы вы подставляли себя.
— Что ж, тогда решили. Вы устали с дороги, поедем домой, и вы отдохнете.
— Ты не против, если мы с Винсом остановимся в особняке?
— Что? Почему?
— Хочу вернуться туда, побродить по дому, вспомнить детство, бабушку. И у меня есть одно дело там, а для этого мне нужен ключ. Но так уж и быть, стейки на ужин мы приветствуем.
— Ключ, значит. Уверена, что готова?
— Когда, если не сейчас?
Отец улыбнулся и без лишних слов принял мое решение. Обсудив оставшиеся детали нашего расследования, мы направились в дом родителей. Уже на месте мама готовила ужин. Я плохо помню, чтобы она вообще готовила. Она часто задерживалась на работе и оставляла меня то с отцом в участке, то с бабушкой. Мне ее не доставало. У нас всегда были холодные отношения, но, как сказал отец, после моего похищения она открыла глаза, но закрыла душу. Она стала сама не своя: постоянно что-то шепчет, плачет, стала ходить в аббатство Азраэля к отцу Йонаху и все чаще там задерживаться.
Сначала мама не узнала во мне дочь. Она что-то перебирала на кухне, лишь раз подняв глаза на гостей и одарив их лёгкой, слегка нервной улыбкой. Папа объяснил её состояние, и мы не стали задавать вопросов. Пока Винс с отцом и мистером Бэлом занимались мясом, я решила изучить дом. Не хотела подходить к маме и тревожить её и без того слабую психику.
На стене возле лестницы, на второй этаж, висела наша семейная фотография. На ней счастливые мама с папой обнимают друг друга, стоя позади рабочего стола в кабинете бабушки. В кресле величественно, опираясь на свою трость, сидела сама бабушка, с привычным для неё высокомерием и усталостью в глазах, а на руках у неё сидела я. Мне тогда было всего четыре года. На рамке фотографии висел большой серебряный крест с ангельскими крыльями. Я аккуратно взяла его, чтобы рассмотреть и вспомнить, и увидела на конце зубцы.
— А вот и мой ключ, браво, детектив Вуд!
Похвалив себя за важную находку, я продолжала рассматривать свои детские фотографии вдоль стены. Не сразу обратив внимание, я столкнулась с мамой лицом к лицу. Она появилась из ниоткуда и стояла напротив меня с той же жутковатой улыбкой. Я помню свою маму как высокую, красивую женщину без единого изъяна на лице. Она любила яркие наряды и макияж, а теперь передо мной уставший, измученный, как после долгих пыток, человек. Её глаза были пустыми, кожа серой, одежда простой. Она потеряла все те краски, что я запомнила из детства. Залезть в её гардероб было мечтой всей моей жизни. Она молча заглянула в мои глаза, затем перевела взгляд на ключ, который теперь висел на моей шее.