— Про Гоэла ты уже слышала. Моя мать, Эшли Паркс, была удивительной женщиной. Любила цветы, отсюда и работа флориста. У неё были красивого тёмного оттенка глаза и длинные пшеничные волосы. Она никогда не стригла их выше копчика.
Я слушала, затаив дыхание. Мне представился образ Эшли. Кажется, они с ней очень похожи.
— Так вот от кого ты унаследовал блондинистый волос, — я покрутила его прядь. — Что с ней стало?
Глаза Нолана, прежде залитые солнцем, наполнились тьмой. Они погасли, тот блеск, который появился при упоминании своей матери, затаился и исчез, оставив место для стеклянного взгляда, отдававшего скорбью.
— Рак забрал из неё жизнь, словно какой-то ребёнок наступил на цветок. От красивого растения, в котором было много энергии, остался только гниющий сорняк, вот-вот потерявший остатки сил.
— Боже, Нолан, мне так жаль, ты не пред…
— Замолчи, — он резко поднялся со стула, отбросив рукой чашку почти с допившим кофе. Осколки разлетелись по полу, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и такой импульсивной смены настроения.
— Извини, я уберусь, — я встала и, оббежав стол, принялась собирать остатки стакана, но Нолан схватил меня за локоть и заставил подняться. Он взял меня за подбородок и взметнул его вверх с такой силой, что у меня чуть было не закружилась голова от темпа этих действий.
Взгляд его отдавал злостью, но больше в его глазах я разглядела тоску. Я знала точно, он не кипел ко мне ненавистью, просто разбушевался из-за нахлынувшей ностальгии.
— Это ты не представляешь как мне жаль, что её больше нет. Не нужно всех этих слов, не нужно жалости и утешения. Я терпеть этого не могу, — он отпустил мой подбородок, будто возвращая то тепло, но посмотрев на меня снова, взгляд его резко изменился. — И тебя я тоже терпеть не могу.
Эти слова он выплюнул с таким отвращением, будто бы я его предала. Он смотрел на меня, как на предателя. Но ведь я ничего не сделала.
— Мне правда жаль, что всё так вышло. Я не хотела тебя обидеть, — я развернулась и пошла в коридор к своим вещам, чтобы забрать их и уйти. Плевать на дождь. Если мне здесь не рады, не рада и я оставаться.
Я остановилась. А с чего я должна уходить, как та, которую выгоняют? Как та, которая ничего не сделала?
Я повернулась и подошла ближе, испепеляя его гордым взглядом, от которого так и сквозит уверенностью.
— Я понимаю твоё горе и эмоции, что ты взвалил на меня, но ты и понятия не имеешь, через что прошла я! Что, думаешь, если потерял кого-то, то имеешь право обесценивать проблемы других и плеваться желчью на тех, кто желал тебе лишь счастья? — я продолжала смотреть ему в глаза. — Ты кто такой? Что я тебе сделала, что ты теперь позволяешь себе так со мной обращаться, а?! И это ещё после всего, что между нами было! Да иди ты нахрен.
Внимательно слушая меня и не смея перебивать, Нолан постепенно менялся во взгляде, будто понимая, что я полностью права и не заслужила ни грамма того, что он себе позволил.
Я стояла напротив него, с раскрасневшимся от непонимания лицом и ждала… ждала, что он скажет. Может быть, он соизволит извиниться? Возьмёт все слова назад, обнимет и всё будет как до этого грёбанного разговора? Но его слишком задели мои слова, а гордость в нашем мире ценнее каких-то там чувств…
— Хорошо. Я тебя поняла. Очень даже.
Я ушла, хлопнув дверью, а мне вслед так ничего и не сказали. Меня отпустили под дождь глубокой ночью, не поинтересовавшись, как я доберусь домой.
На глазах выступили слёзы. Жгучие слёзы обиды и ненависти к этому человеку, который недавно ласкал мои губы с опьянённым от возбуждения взглядом.
Я стояла около входа в многоэтажку, засунув руки в карманы плаща. Рядом стоял мусорный бак и мне очень захотелось выплеснуть всю боль. Я подошла и резко пнула его. Потом ещё, и ещё. Я начала бить его ногами, будто он совершил самый ужасный поступок по отношению ко мне.
— Ненавижу! Ненавижу! — начала кричать я.
Голос смешался со звуками дождя, но меня это не остановило. Наоборот, пусть никто не слышит, мне нужно было прокричаться вслух.
— НЕНАВИЖУ.