— Пап, почему вы с Аннет не можете нас забрать? — спросила четырнадцатилетняя я.
— Да, папочка, почему? Мы с Беври (сестре было сложно произносить полное имя, поэтому она называла меня так.) терпеть не можем этого Деррика, — топнув ногой, сказала одиннадцатилетняя Мелисса. — И мама нас не любит.
Папа усадил младшую на колени, а я присела рядом с ними на диване.
— Солнышки мои, мне тоже очень хочется, чтобы вы жили со мной, но нам не дают на это разрешения. У них пособия и ещё много всяких непонятных вам вещей, которые позволяют им и дальше проживать с вами, — грустно ответил папа, поправляя очки.
Когда в нашей жизни появился этот противный человек по имени Деррик, из-за которого наша мама, и так страдающая тяжёлой формой своей болезни, полностью изменилась, что начала забывать собственное имя, в моём сердце впервые появились чувства ненависти и безразличия, ранее мне незнакомые, которые я испытывала к ним обоим. Я ненавидела и презирала свою мать за то, что она так с нами поступала, ссылаясь на бескорыстную любовь Деррика к ней, и меня не покидало чувство отвращения к этому гнусному мусорному паразиту, который позже вздумал, что имеет хоть какое-то право не то, что влезать в наше воспитание, но и прикасаться к моей сестре. В эти минуты я ничего сильнее не хотела, как чтобы оказаться на её месте.
Я говорила, что нужно рассказать обо всём отцу, он бы точно поверил, не то, что мать. Однако Мелисса чуть ли не умоляла меня в слезах ничего не рассказывать, иначе для неё этот поступок будет равнозначен предательству.
— Пожалуйста, дай мне обо всём признаться отцу! — кричала я, меряя шагами комнату.
Мы кружили друг за другом, изредка повышая голос.
— Нет! Молчи, прошу тебя, — отвечала испуганная Мелисса. — Я не хочу, чтобы он видел во мне грязную, использованную девку. Только не он…
Я остановилась и взяла её за руку, заглянув глубоко в глаза.
— Но ты не такая, Мисса… Он ни за что так не будет думать.
Она резко выдернула свою руку и со слезами на глазах прокричала:
— Я такая, Беверли! Сама знаешь кто, не хочу произносить его имя, опорочил меня, и я стала шлюхой! Ты не понимаешь меня, потому что не тебя насиловал сорока пятилетний мужик, а меня!
— Я виновата, что не смогла в полной мере защитить тебя, но разреши мне всё исправить, пока не поздно. Эта свинья должна гнить за решёткой, — пыталась вразумить её я.
— “Я виновата”, “Я виновата”. Что мне с этих слов? Если бы ты хоть немного почувствовала всё то, что пришлось испытать мне, пока ты тихо плакала где-то в сторонке, боясь подойти, посмотрела бы я на тебя, как тогда бы ты запела, сестра.
— Вот, значит, как, — её слова задели меня. — Пока я тихо плакала где-то в стороне?
Я медленно подошла к Мелиссе, подняв голову и презрительно взглянув ей в глаза.
— Обвиняешь меня? Да ты хоть знаешь, что творилось у меня внутри, когда я слышала твои стоны от боли? Когда ты царапала стены, пытаясь от него вырваться? Мне очень жаль, что тебе пришлось такое пережить, но не смей возвышать свои и обесценивать мои проблемы и чувства, Мелисса! — я сорвалась на крик, не выдерживая больше её нападки.
Одинокая слеза скатилась по лицу сестры, оставляя влажный след.
— Прости меня, — это были последние слова, прежде чем мы обнялись и долго-долго не выпускали друг друга из объятий, наполненных настоящей преданной любовью.
Мы часто стали выпускать свои эмоции в ссорах, срываясь друг на друге. Всё, что накапливалось у нас внутри, через время комом прилетало из-за спины.
В тот день мы тоже ругались.