По залу раскатом грома раздался крик безысходности, безнадёжности и тоски.
***
В ванной стоял столб пара. В зеркале Гермиона пыталась рассмотреть своё измученное тело, но горячий иней не позволял. Подойдя ближе, она протёрла запотевшее стекло ладонью и без каких-либо эмоций посмотрела на своё отражение. Девушка по ту сторону зеркального мира была бледна; тени под глазами были результатом бессонных ночей, осунувшееся лицо, бледные, слившиеся с цветом лица губы покрылись тонкой обкусанной корочкой. Тело до сих пор болело: на бёдрах, животе и ногах, отдавая желтизной и синевой сизыми пятнами, алели синяки — напоминание о том дне, который она силилась забыть.
На глаза навернулись слёзы, когда её взгляд скользнул выше по телу — под левой грудью синел отпечаток пятерни. Гермиона изо всех сил успокаивала себя, пыталась прогнать тёмные мысли, но не выходило. Она только нашла контакт с этим человеком, они только начали приятельски общаться и он показывал своё небезразличие, но… поступил так. Раздавил её, практически уничтожил, сломал. Гермиона не знала, сможет ли снова восстановить внутреннюю гармонию. Забыть те страшные мгновения как страшный сон.
Он приходил по ночам из темноты. Его горящие жёлтым огнём глаза вселяли ужас и страх, мешали дышать. Он нависал над ней, шептал и рычал, что она принадлежит только ему. Что она его, и он никому её не отдаст! Но это был не Драко, а какое-то, сотканное из тьмы, безликое существо. Он обнимал, целовал и облизывал, а потом кусал и сдирал кожу, вырывал куски мяса, забрызгивая белые простыни её кровью. Этот убийственный сон заменил страхи Войны, от которых девушка раньше просыпалась в крике, да, но никогда в паническом ужасе. Гермиона понимала, что это игра её уставшего и оробевшего сознания.
Всхлипнув, Гермиона приложила к синяку свою ладонь. Она оказалась гораздо меньше отметины. Как же ей было больно, страшно, тошнотворно дико и жутко в тот момент, когда Малфой занёс над ней кулак. В ту секунду, Гермиона попрощалась с жизнью, ибо те удары, которые он наносил по паркету, могли размозжить её череп с первого касания. Он крошил доски в щепки, словно пол не был высечен из векового дуба, а являлся тонкой Васи*. Он был настолько силён, свиреп и необуздан, что замирало сердце от осознания самой страшной и болезненной смерти, которую можно было придумать.
Она с трудом помылась. Прикосновения к самой себе были донельзя неприятны, и она боялась, что будет, когда придёт Рон. Пребывая в Хогвартсе всю прошлую неделю, Гермиона невольно и не осознанно сторонилась парней. Вздрагивала от каждого резкого движения рядом стоящего студента. На неё стали коситься, но ей было всё равно, что о ней подумают. Давно наплевать.
Что касалось Рона, то она обдумывала вариант вообще написать ему письмо с просьбой о перерыве в отношениях. Для неё было очень тяжело подпустить к себе любого более, чем на шаг. Гермиона не хотела никому выдавать своего состояния, тем более своему парню.
Девушка прикрыла глаза и прикусила губу, отвернулась от зеркала, не имея больше сил смотреть на своё истерзанное тело. Она накинула халат прямо на мокрые плечи, и побрела в спальню. Она боялась, что Малфой мог прийти к ней, и… она даже думать не могла о том, что было, если бы он заявился к ней домой, поэтому в вечер пятницы она отправилась к родителям в австралийский дом и забылась беспокойным сном.
Гермиона была до безумия рада тому, что Малфою неизвестен адрес родителей и тому факту, что ему открыт доступ в этот дом. Вероятно, он бы убил её или родителей, или снова унизил, оставив медленно подыхать в осквернённом, поруганном теле, доведя дело до конца.
Грейнджер вздохнула полной грудью, надела джинсы и лёгкий свитер. Несмотря на тёплую австралийскую погоду, ей внезапно стало холодно, озноб прошёлся по всему телу и заставил сжаться в нервный жалкий комок. Гермиона содрогнулась и обхватила себя руками. Девушка остановилась у окна и посмотрела на зелёную лужайку у дома. Мама пересаживала какие-то цветы в многочисленных клумбах, а отец читал газету, сидя на удобном раскладном кресле для кемпинга. Она не хотела показывать родителям своего состояния — незачем им знать, что с ней произошло. Она сильная. Она справится со всем сама.
Когда она писала заявление об уходе, хотела раскрыть причину, но затем почему-то передумала. Глупое девичье сердце твердило, что не надо никому создавать дополнительных проблем, и Малфою в том числе.
«Просто нужно переждать. Я выдержу и переживу всё это.»
Посмотрев ещё минуту на родителей, Гермиона расчесала волосы, завязала в небрежный пучок и спустилась в гостиную. В столовой на круглом столе стоял завтрак, но есть не хотелось. Она села на диван и завернулась в плед; утопая в мягких диванных подушках, пыталась здраво осмыслить всё, что произошло. Вчера ночью мысли не складывались из-за пережитого страха и смятения, но сейчас вместо страха по жилам разлился гнев. Она не жалела о сделанном выборе в тот Адский день. Она уволилась, разорвав магический контракт с Министерством Магии. Прервала это больное кураторство тронувшегося умом бывшего Пожирателя смерти, напыщенного хлыща, которому все всегда преподносили на блюдечке. Белобрысый урод! Да как он посмел к ней притронуться! Гермиона искренне надеялась больше его не увидеть. Она сумеет найти другую работу, другую жизнь, другую себя! Гори оно всё в Адском пламени! И он в том числе!
Только спустя неделю Гермиона смогла здраво размышлять о том, что произошло в «Кровавом Особняке», отринув все эмоции. Сначала всё было так спокойно и мирно. Малфой подарил ей подарок и даже поцеловал, а потом всё перевернулось, отзеркалилось в ужасной плоскости. Он так резко изменился, стал рычать и твердить, что она его, и озверел. В буквальном смысле. Она всё помнила в смазанном мареве. Страх застилал глаза и мешал запомнить подробности случившегося. Воспоминания метались в голове испуганными мухами, бились о стенки мозга, жужжа и кусаясь. От них было больно. Невыносимо больно осознать, что тот человек, которому ты начала доверять, испытывать нечто-такое, от чего сердце иногда замирало, надругался над тобой…
Но природное любопытство не давало покоя. Всё же, что происходит с Малфоем? Факты никак не хотели складываться в одну логическую цепочку. Его странное поведение: то он спокойный и шутливый, то напряжённый и болезненный, или вовсе похотливый и настойчивый, а в тот ужасный день он оказался жутким, пугающим и жестоким, монстром во плоти. И всё это один человек! В их каждую встречу он был разным, и это настораживало, поскольку не было объяснения его поведению. Не может человек в здравом уме так резко меняться. А ведь она прониклась к нему, поверила, что он изменился, что она сможет назвать его своим другом…
Гермиона закусила губу и зажмурилась до белых кругов перед глазами. Какая же она была дура — представляла этого человека в роли любовника. Целовала его в ответ и чувствовала нежность, трепет, негу в его руках. К ней никто и никогда ещё так бережно не прикасался. Гермиона никогда не чувствовала такой заботы. Ей снились его сильные руки, тёплая улыбка, а в реальности он оказался безжалостным нечто с жёлтыми глазами.
Глаза.
Они были чудовищные, отливали желтизной в глубине расширенных зрачков, они излучали лютую ненависть и жажду крови. Её крови. Драко Малфой хотел её смерти. Что этому послужило? Что могло так его изменить? Если это дурманящие зелья? Или что похуже — маггловские наркотики? — это бы многое объясняло, но что-то всё же было не так. Его резкие физические изменения и внезапная толерантность; отказ от магии и добровольное отшельничество. Вспышки гнева — подтверждение тому битьё фамильного фарфора, запускание собственного особняка, намеренное превращение его в пыльный, запущенный склеп.