Горло сдавил спазм, а глаза неожиданно наполнились слезами. Что делать, когда тебя вврасплох застают неуместные чувства?
— Простите, — спешно извинилась я и поспешила на выход.
Когда я вышла на свежий воздух, стало легче, но слезы просто дали себе ход и катились по щекам. Только сейчас я поняла, почему мне показались знакомыми ее черты. Портрет моей матери висел в кабинете, где проводили редкие встречи отец и дядя, когда приезжали ко мне в поместье. И он был вечным напоминанием о том горе, которое перенесла моя семья. Когда никого не было, я воображала, что разговариваю с мамой, рассказывая о тяготах дня и о том, как хотела бы, чтобы она была рядом, как хотела почувствовать тепло ее рук и услышать красивый голос.
Лилиан Эмерон Лей была для меня невидимым ангелом, который всегда был рядом. Пожалуй, я оживила ее в своем сознании настолько, что могла поклясться, что иногда во сне я слышала, как она читает мне сказки. Каково это — не знать маму? Того человека, который сделал бы всё ради тебя.
Я придумала ее, и от этого было еще больнее увидеть ее в таком волшебном, почти живом камне.
Мастерская находилась на окраине, где все дышало свежестью вечернего цветущего сада. Я смотрела на него и чувствовала себя растерянной и совершенно уязвленной. Гор подошел тихо и не спрашивая приобнял за плечи. Он не сказал ни слова, но почему-то я сама открылась ему.
— Это моя мать, — сказала ему в грудь. — Она умерла, когда я была маленькой.
— Миа… — растерянно проговорил он. В его тоне было удивление. — Мне так жаль. — Он прижал меня теснее, немного баюкая. — Прости, думал, тебе понравится, а вышло… — он запнулся. — Я не знал.
— Знаю…
— Хочешь, уйдем?
— Пожалуй, Андреа решит, что я сумасшедшая.
— Он так не подумает.
Я отошла от мужчины, переводя сбившееся дыхание, и отерла ладонью слезы:
— Знаешь… мне было бы интересно послушать, что расскажет о ней человек со стороны.
— Уверена?
— Да.
***
У Андреа Ресси был небольшой каменный дом, примыкающий к помещению для работы, с белеными стенами, совмещенными с состаренным камнем и деревом пепельного цвета. Светлые тона, грубая деревянная мебель. Всё было похоже на самого художника. Аскетично и просто, но при этом как-то комфортно и со вкусом. Он сам был таким — комфортным в общении человеком с высоким чувством прекрасного. Его жена умерла, и я знала, что он в самом деле мог разделить со мной то горе, от осознания которого каждый раз что-то давит в груди. Об этом можно писать, говорить, слышать со стороны, но, если человек не пережил этого в реальной жизни, он никогда не поймет ту боль, которая разливается внутри каждый раз от осознания, что дорогого человека просто нет и никогда уже не будет. Мы не думаем о смерти, но она просто есть. Ты можешь быть к ней даже готов и мужественно смотреть ей в лицо, но, когда она случается с кем-то близким, к этому невозможно подготовиться. Здесь мы уязвимы и безоружны.
— Как вы пережили это? — спросила я, сидя за круглым кухонным столом с видом на сад.
— Смирился, — ответил он, разливая травяной чай. — Но меня греет мысль, что я увижусь с ней, когда закончу все свои дела здесь. — Слова звучали искренне.
— Мне жаль.
— Это жизнь, — философски изрек он. — И пока мы дышим, мы можем прожить ее достойно: заниматься тем, что нравится, совершать поступки, которыми будешь гордиться, а некоторые из них — прятать, любить того, кого хочешь, — на последней фразе он улыбнулся краешками губ, стрельнув взглядом голубых глаз в меня с Гором. Мне стало неловко. Ведь я знала его недавно. Но казалось, будто и не было между нами пропасти, хотя мы и не знали друг друга. Странное дело, одни люди даже после десяти лет остаются чужаками, а другие сразу западают в сердце и становятся близкими.
Андреа сел напротив нас, расставив угощения: малиновое варенье, засахаренную клюкву и орехи в шоколаде. Последние были дорогим удовольствием.
— Гор сказал, что ты хотела бы узнать немного о своей матери с моих слов.
— Если можно. — Я посмотрела на мужчину. Кажется, он облегчил мне этот вопрос, просто сказав Андреа, почему я осталась, пока я уединилась и приводила себя в порядок. Это характеризовало его как человека, который старается подстелить солому там, где о ней даже не просят. Хотя можно было бы и трактовать иначе. Например, как то, что Гор решает за других? Но думать сейчас об этом не хотелось. Да и последняя мысль явно не пришла ко мне в голову.