Его тянуло к гибкому и жадному телу Крис, но душа осталась с Натальей. Он знал, что так продолжаться долго не может, им всё равно придётся расстаться. Его мутило от мысли, что Наталья изменяет ему, но представить, что её нет в квартире, что её нет в его жизни, – это было ещё хуже. Не в силах принять никакого решения, Иван решил ждать; может быть, время расставит всё по местам…
Он шёл по тротуару, а мимо мчались машины, шли люди, над головой висело ночное небо. Подошёл набитый до отказа автобус, он едва втиснулся на заднюю площадку. Его всю дорогу толкали и пихали и чуть не ударили локтем в лицо. Какой-то здоровяк встал на его туфлю и топтался на ней, пока наконец не вышел через несколько остановок.
Квартира встретила его застоявшимся воздухом, в котором он с порога уловил запах гниения. Он прошёл в кухню, заглянул в ведро для мусора, проверил шкаф и холодильник. Везде было чисто. Иван огляделся. Вещи и предметы глядели на него отчуждённо и обвиняюще, словно он сделал что-то неправильное, по неосторожности или умышленно предал их. Неустроенность и запах подгнившей жизни. Вот куда он вернулся.
В мойке стояла чашка с остатками чая. Он заметил её и остановился. Чашка была Натальина. Значит, Наталья заезжала домой и снова уехала.
Он прошёл в спальню. Постель была слегка смята. Приоткрыта дверца шкафа. Он прошёл в ванную и обнаружил, что полотенце Натальи чуть влажное, капли воды на стенках ванны, лёгкий потёк мыла в раковине. Он представил: Наталья пришла домой, сполоснулась, немного отдохнула. Потом переоделась, выпила чашку чая и снова ушла… Она была возбуждена, невнимательна и, возможно, заторопилась – иначе она бы вымыла чашку…
«Расшифровываю поведение жены, будто тайный агент, – невесело пошутил Иван. – Вот до чего мы дожили!»
Он вернулся в спальню, включил торшер и улёгся на то место, где обычно спала жена. Подушка пахла её духами, и бельё, как ему показалось, едва заметно сохраняло контуры её тела. Закинув руки за голову, Иван лежал, бесцельно блуждая взглядом по комнате. Всё здесь было такое знакомое, родное – и такое чужое без Натальи. Квартира, в которой он прожил всю свою жизнь, сначала с матерью, потом с женой, казалась пустой. Пустота лилась на него со всех сторон, из коридора, из кабинета, где, как ему почудилось, её было больше всего – потому что Наталья редко заходила туда, – из ванной с её влажным полотенцем, из кухни. Одиночество навалилось на него, словно до сих пор пряталось, ожидая вот именно этого часа, чтобы захватить его в плен. Он повернулся на бок, чтобы проверить часы с электронным табло. Часы светились спокойным серым светом, цифры мерцали изумрудно-зелёным: десять часов одиннадцать минут. Всё, как всегда, если не считать, что в его квартире поселилась пустота.
Иван подумал, что успеет ещё немного поработать. Прошёл в кабинет, включил компьютер и открыл папку с рабочими документами. Декан факультета машиностроения уехал на научный симпозиум в Чехию и все свои занятия со студентами поручил ему. Первая лекция была послезавтра. Иван решил посмотреть план и материалы и, если требуется, переделать. Некоторое время он читал, а потом обнаружил, что ему не работается. Мысли путались, ходили по кругу. Не в силах сосредоточиться, он встал и вернулся в спальню, решив посмотреть лекции завтра, а сейчас попытаться заснуть, но не в кабинете, как он спал уже почти пять месяцев, а в семейной кровати.
– Тебя ведь всё равно здесь нет, – тихо сказал он, имея в виду жену.
Снял покрывало, откинул одеяло и улёгся с края, где спала Наталья. Обнял руками подушку. Зарылся в неё лицом и стал думать о том, каким образом может развиваться ситуация с реформой Центра. Но и тут ничего не получилось. Его голова не желала думать о работе. Вместо этого в неё лезли мысли о том, что будет дальше с ним и Натальей, как они станут разводиться и как он будет жить без неё. Перед глазами вставали картины, одна другой ужаснее: вот Наталья собирает свои вещи, складывая в стопки, связывая в узлы. Он вынужден помогать ей: сносить коробки, узлы, связки вещей в ожидающую внизу «Газель». Её лицо, неуловимо изменившееся от чужих поцелуев. Её глаза со спрятанным глубоко светом, предназначенным не ему. Его родная, почему-то ставшая чужой…