— Хоть ты и писатель, но должен немного соображать. Неужели ничего не понял?
— А что такое, Иза?
— Дурашка, да он сам меня подсылает…
После долгого раздумья, уже в процессе коитуса, я обронил любимое:
— А зачем?
Изаура недовольно запыхтела, она не любила сбиваться с ритма.
— Ему виднее, не отвлекайся, пожалуйста, укушу…
Я не знал, чему верить.
В ту ночь, после свидания с Лизой у пруда, Изаура Петровна опять оказала мне честь, и я поинтересовался, зачем она обманула, сказав, что Лиза уехала за границу. Изаура смолила косячок, блаженно отдыхая после акта.
— Видел ее?
— Из окна… Какой смысл обманывать?
— Никакого обмана, солнышко. Для тебя она все равно уехала. Прокололись вы с ней. Хоть успел оттрахать? Или струсил?
— Иза, прошу тебя!..
— Ах да, мы же порядочные, совестливые… Ну и кретин, что не уважил скороспелку. Девка насквозь протекла, а ты… Вот и упустил пташку.
Я молчал, напряженно ожидал продолжения. Когда заходила речь о падчерице, Изауру прорывало. Так вышло и на сей раз.
— Должна тебя огорчить, сладость моя, плохи дела у твоей целочки.
Она зажгла лампу, чтобы полюбоваться моей реакцией. Я был бесстрастен, как сфинкс, лишь для понта выковырнул из уха несуществующую мошку.
— Тебе неинтересно, солнышко?
— А что с ней? Грипп? Простудилась?
— Крыша у целочки поехала… Довыпендривалась. Оболдуюшка не верит, но Герман своего добьется. Положит в клинику. Ничего, там ее успокоят. Перестанет корчить из себя принцессу.
— Она изображает принцессу? Что–то не заметил.
Изаура Петровна со смаком дососала косячок, остаток расплющила в пепельнице. Ее пухлые, нежные пальчики не боялись огня.
— Маленькая, хитрая ведьмочка, — протянула сладострастно. — Там ее подлечат. Небольшой профилактический курс — и мама родная не узнает. Все упирается в Оболдуя. Вбил себе в голову, что такая, как есть, она ему больше подходит. Ничего, теперь убедился, что шизанутая. Не без твоей помощи, солнышко, спасибо тебе за это.
— Иза, чем она тебе так досадила? Вроде безобидная.
— Жалко стало? Понимаю. Такая свежая дырочка ускользнула. Не строй иллюзий, лапочка. Какая она целоч- ка, спроси у Вовки Трубецкого.
— Иза, ты же знаешь, я не люблю, когда ты такая.
— Какая?
— У тебя добрая, нежная, чистая душа. Все твои приколы, показной цинизм — это все наносное, не твое. На самом деле ты только и мечтаешь, как бы поскорее уйти в монастырь.
— Ну, залудил, Витюня! Да если бы я об этом мечтала, я бы давно отравилась.
— Послушай, а что все–таки собой представляет Патиссон? Никак не могу разобраться. Он действительно профессор?
— Монстр и вампир. Как раз тот, кто нужен малышке для вразумления.
— Ты с ним спала?
Изаура помедлила с ответом, легла поудобнее, готовясь начать привычное священнодействие любви.
— Почему спросил?
— Я его боюсь.
— И правильно делаешь… Спала? Да, дала ему разок из любопытства. Прокусил вену и высосал пинту крови.
Чтобы я не усомнился, показала шрам чуть повыше запястья, две красных черточки, действительно как след укуса…
Лучше всех, без фарисейства и уверток, относился ко мне Гата Ксенофонтов, особенно после того, как я подписал долговое обязательство. Не скрывал, что видит во мне загнанную конягу, которую не сегодня завтра обязательно пристрелят.
— Смотрю на вас, малохольных, — пуча темные глаза, смежая к переносице, как бы прицеливаясь, говорил он, — чудно становится. Писатели разные, артисты тоже. Политики сраные. Трепло всякое. Я раньше тоже, бывало, сяду у телика, развешу уши и слушаю вашего брата. Жу–жу–жу, жу–жу–жу! После скумекал, такие, как вы, Россию и заболтали. Отдали на съедение крысам.
Гата любил подковырнуть, он был прирожденный полемист и единственный человек в поместье, с кем не страшно было спорить, хотя как раз он мог придавить меня одним пальцем, точно мошку.
— По–твоему, единственное достойное занятие для мужчины — убивать, так выходит?
— Необязательно. Мужик должен строить, землю пахать, делать что–то полезное. Ну а коли понадобится, конечно, защищаться. Близких защищать. А как же…
— От тебя ли слышу, Гата? Тебя учили родину спасать, а ты к Оболдую нанялся, ворованные деньги охранять.
Смутить Гату ни разу не удалось.
— Думаешь, уел, писатель? Хорошо, давай разберем вопрос научно. Да, служу пока олигарху, но ведь цыганское счастье переменчивое. Случись что с хозяином, как полагаешь, кому перейдет добро? Лизке твоей? Навряд ли, Витя. Государству вернется, откуда изъято… Теперь возьмем тебя. Ты подрядился о нем поэму состряпать. Как о герое капитализма. Наврешь, как водится, с три короба, и получится, хозяин — святой человек, мухи за всю жизнь не обидел и людоедством отродясь не занимался. Детишки книжку прочтут, поверят по малолетству. Пример станут брать. Теперь скажи по совести, кто из нас больше подлец, ты или я?