Знакомые ночные звуки, ставшие почти родными. Далеко за полночь отворилась дверь в комнату, и голос Трубецкого тихо окликнул:
— Готов, Витя? Подымайся, пора.
Дальнейшее происходило будто и не со мной. Вместе с майором мы пересекли парк и выбрались к бетонному забору, откуда особняк казался бесформенной смутной горой. Ночь стояла теплая, с пригашенными звездами. По дороге нам никто не встретился. Даже овчарки куда–то подевались. Трубецкой шел чуть впереди упругим, звериным шагом. Я не удержался, спросил:
— Зачем вы это делаете, Вова?
На секунду остановился, чтобы ответить:
— Эх, писатель, если бы я сам знал.
— Хорошо заплатили?
— В том–то и дело, что нет.
И все, больше не разговаривали.
Пролезли через колючие кусты, майор подсветил фонариком. В бетонной стене обнаружилась дверь, узкая, в человеческий рост, и так надежно замаскированная плющом, что, не подозревая о ее наличии (я сто раз ходил мимо), упрешься носом и не разглядишь.
Трубецкой открыл небольшой висячий замок — и мы очутились с наружной стороны. Все произошло так буднично и быстро, что я не успел испугаться.
Шагах в двадцати на обочине темнела легковуха с включенными подфарниками (потом выяснилось, «форд» — двухлетка с незначительным пробегом).
— Водить, надеюсь, умеешь? — спросил Трубецкой.
— У меня своя тачка.
— Все документы в бардачке… Смелее, тебя ждут.
Он распахнул левую переднюю дверцу, слегка подтолкнул меня в спину. Я забрался внутрь — теплые руки Лизы обвили мою шею.
— Как ты долго, родной мой!
Автоматически я ответил на поцелуй.
— Ничего не долго. Спешил как мог. И что дальше?
— Заводи, поехали.
В дверцу просунулся Вова Трубецкой.
— Лиза, все запомнила?
— Спасибо, Володечка!
— Если какие проблемы, знаешь, что делать, да?
— Конечно. Не волнуйся, все будет в порядке.
Меня майор напутствовал так:
— Береги девушку, писатель. Она того стоит.
В сомнамбулическом состоянии я разобрался с передачами, включил движок — мотор отозвался благозвучным урчанием, как бы предупреждая о своей могучей силе. Несмотря на обстоятельства, моя водительская душа сладко обмерла: еще не доводилось оседлывать такого рысака.
Не помню, как выбрались на трассу. Лиза прижималась ко мне и что–то бормотала себе под нос. Когда выкатились на шоссе, я спросил:
— Вовка тебе кто? Жених, что ли?
Конечно, мог придумать и поглупее вопрос, но остановился на этом.
— Никак ревнуете, Виктор Николаевич? — отозвалась Лиза с непонятным удовлетворением.
— Да нет… Но все же любопытно… Не меньше нас рискует, а ради чего?
— А вы ради чего, Виктор?
Может, надеялась услышать, что ради нее или ради любви, или ради еще чего–то подобного, как свойственно романтическим героям, но я ответил правду:
— Я вообще не знаю, рискую ли… Туман в голове. Неутешительный итог бестолковой жизни…
Вот так, с невинных пустяков началось наше долгое путешествие по темной дороге.
ГЛАВА 27
ИЗ ДВОРЦА НА ВОЛЮ
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Туда, куда устремились, мы добирались больше суток, сначала по шоссейному тракту, потом грунтовыми дорогами, а позже — буераками и колдобинами. Заехали в такую глушь, куда и ворон не летает, — в деревню Горчиловка, в двухстах верстах от Саратова. Около тридцати дворов, одна улица, поросшая лопухами и крапивой ростом с человека, колодец, несколько телеграфных столбов с обвисшими проводами — электричество Чубайс отключил зимой за долги.
За то время, пока ехали, я узнал Лизу лучше, чем за предыдущие два с лишним месяца. Точнее, узнал не лучше, а другую Лизу — простую, смелую, очаровательную девушку, ластившуюся, как котенок. От прежней Лизы — тоже милой и прекраснодушной, но все же немного взбалмошной и чересчур задумчивой, — не осталось следа. Теперь она болтала без умолку и смеялась по любому поводу, что бы я ни сказал, хотя смеяться было особенно нечему. На черной машине, по немецкому асфальту, а позже по русским колдобинам мы мчались в никуда.