Примерно через час, когда видимость восстановилась, приступили к работе санитарные команды. Энергично расчистив площадь мощными брандспойтами, сваливая в кучи покалеченных, убитых в свалке, растоптанных и расстрелянных людей, молодчики в противогазах приблизились к эпицентру трагедии. Командовал санитарами знаменитый на всю Москву спасатель, швед по национальности, полковник Свенсон. Перед ним открылась мрачная картина. Господин в черном цилиндре, в перепачканной кровью тунике сидел подле кресла, держа на коленях голову убитого триумфатора, и что–то как будто ему нашептывал. Свенсон узнал известного политика и инвестора Зашибалова, персону, в общем–то хотя, и влиятельную, но второстепенную,
зза
происхождением из руссиян. Зашибалов, в свою очередь признав спасателя, горестно изрек:
— Видите, полковник, какая невосполнимая потеря для мировой демократии.
Свенсон кивнул, пригладил ежик рыжих волос. Сухо спросил:
— Вы были рядом, когда это случилось?
— Да, конечно… Полагаю, я должен быть на месте генерала. Убийца просто промахнулся.
— Запомнили его в лицо?
— О, на всю жизнь. Это, безусловно, политический маньяк.
— Помогите его отыскать.
Вместе они долго копались в кровавом месиве, в том, что осталось от депутации «Молодой России». Потом несколько раз пересчитали количество трупов. Их было семь, а не восемь.
Труп убийцы исчез.
ГЛАВА 29
В ПОМЕСТЬЕ ОЛИГАРХА
Все возвращается на круги своя. Я снова в подвальной каморке, и условия содержания примерно те же, что и прежде. Как будто ничего не изменилось. Прелестная Све- точка–студентка, свидетельница убийства юриста Верещагина, приносит пожрать, но держится скованно, как с приговоренным. Несколько раз заглядывал доктор Патиссон, но накоротке, не вступая в долгие беседы, и никаких новых процедур пока не назначал. Я набрался духу и спросил у него, что теперь со мной будет. «То и будет, что должно быть после вашей безобразной выходки», — мрачно ответил он и тут же ушел. Правда, появилась одна льгота: если раньше я опорожнялся в цинковое ведро в углу, то теперь два раза в день, утром и вечером, незнакомый молчаливый охранник, похожий на трубочиста, выводил меня в туалет, расположенный чуть дальше по коридору. Пауза неопределенности затягивалась, и я предполагал, что господин Оболдуев никак не мог решить, какое применить наказание. Я его понимал: тут какую кару ни придумай, все будет мало.
Все эти дни, во сне и наяву, я жил погруженный в воспоминания, вновь и вновь перебирал в памяти эпизоды нашего побега с таким наслаждением, как скупец разглядывает накопленные сокровища, одно за другим извлекая их из сундука. Лизу я видел в последний раз сладко, блаженно спящей, с раскиданными по подушке волосами, с тенями ночной неги под глазами; потом, когда меня запихивали в «джип», показалось, она мелькнула на крыльце, но это могло быть игрой воображения.
В какое–то утро, еще в полусне, я вдруг всей кожей, нервами ощутил, что она тоже здесь, в поместье, и это принесло мне огромное облегчение.
На четвертое или пятое утро в каморку ворвался Герман Исакович, и по его вернувшейся словоохотливости и бодрому, озадаченному виду я понял, что судьба моя наконец- то, кажется, определилась.
— Что же вы наделали, батенька мой, Виктор Николаевич, о чем думали своей умной головушкой? — начал он с таким выражением, как будто меня только что привезли. — Вот уж истинно сказано, никто не причинит человеку столько вреда, сколько он сам себе. Особенно это касается, конечно, руссиянских интеллигентов… На что, позвольте спросить, рассчитывали, затевая эту мерзость? И это после всех благодеяний, какие видели от господина нашего Оболдуева. Неужто у вас похоть сильнее рассудка?
— Действовал будто в помрачении ума, не могу объяснить.
— Объяснять ничего и не надо, поступки говорят сами за себя. Поглядите, сколько греха взяли на душу. Убийство, кража, а теперь вдобавок — растление малолетней. Да какой малолетней! Которая благодетелю нашему дороже жизни. Чем только улестили несмышленую девушку? Небось, клялись в вечной любви, как водится у вашего брата, у соблазнителя?
— Ни в чем не клялся, говорю же, как в затмении был. Надеюсь, с Лизой ничего не случилось?
— И он еще спрашивает! — Доктор всплеснул ручонками. — И никакого раскаяния. Нет, ничего не случилось, кроме того что опозорили, погубили невинное создание… Хотя бы хватило у вас совести предохраняться?
Я не сразу понял, о чем он, потом честно ответил:
— Не знаю, не помню.