Вероятно, Ричард понимал, что Калибан должен вызывать недоумение, и знал, что дедушка Гарри найдет способ еще усилить это ощущение. «Дед у тебя странный», — открытым текстом заявил мне Киттредж. (Он прозвал дедушку «Королева Лир».)
Даже мне показалось, что в роли Калибана дед перечудачил самого себя; у него вышел сексуально неоднозначный персонаж — Калибан сделался андрогинной ведьмой.
Парик (дедушка был лысым) одинаково подошел бы как мужчине, так и женщине. Костюм отлично бы смотрелся на эксцентричной городской попрошайке — мешковатые спортивные штаны и здоровенная фуфайка, такие же серые, как и парик. В завершение этого двусмысленного образа Гарри разулся и ярко накрасил ногти на ногах. К мочке уха он прицепил массивный фальшивый бриллиант — подходящий скорее даже не шлюхе, а пирату или профессиональному рестлеру, — а поверх фуфайки надел ожерелье из фальшивого жемчуга (очень дешевую бижутерию).
— Все-таки что такое Калибан? — спросил Киттредж Ричарда Эбботта.
— Земля и вода, Киттредж, — грубая сила и коварство, — повторил Ричард.
— Но какого пола это коварство? — спросил Киттредж. — Это что, чудовище-лесбиянка? Оно пыталось изнасиловать Миранду — так кто это, он или она?
— Какого пола, какого пола! — заорала Элейн Хедли. — Ты о чем-нибудь другом можешь думать?!
— Нимфа, не забудь про беруши, — сказал Киттредж, ухмыльнувшись мне.
Стоило нам с Элейн взглянуть на него, как мы видели перед собой его мать, сидящую, скрестив великолепные ноги, на неудобной скамье трибуны. Казалось, миссис Киттредж наблюдала за тем, как ее сын методично укладывает носом в мат более слабых соперников, так, будто смотрела порнофильм, но с отстраненной уверенностью опытной женщины, которая знает, как это делается правильно. «Твоя мать — мужик с сиськами», — хотел бы я сказать Киттреджу, но, конечно, не решался.
Остается лишь догадываться, что мог бы ответить на это Киттредж. «Ты о моей мачехе?» — уточнил бы он перед тем, как переломать мне руки и ноги.
Дома я спросил маму и Ричарда:
— Что такое с дедушкой Гарри? Я знаю, что Ариэль обладает полиморфным полом — который зависит скорее от облачения, чем от физических признаков, ты мне это говорил, — сказал я Ричарду. — Ну ладно, допустим, все это — парик, лосины — говорит о том, что пол Ариэля изменчив. Но Калибан-то разве не мужского пола? А дедушка Гарри, по-моему, играет Калибана, как… — я остановился. Я не хотел называть дедушку «Королевой Лир», поскольку эту кличку ему дал Киттредж. — Как какую-то лесбуху, — в итоге выдал я. Слово «лесбуха» было тогда модным в Фейворит-Ривер — среди тех учеников (к которым относился и Киттредж), которым не надоедало повторять «гомик», «педик» и «голубой».
— Папуля — не лесбуха! — прикрикнула на меня мама. Раньше я и представить себе не мог, чтобы она повысила голос; теперь она делала это все чаще — и всегда в мой адрес.
— Ну, Билл… — начал Ричард Эбботт и замолчал. — Не переживай так, Золотко, — обратился он к маме, чье раздражение отвлекло его. — На самом деле, Билл, — начал он снова, — я думаю, что вопросы пола во времена Шекспира значили намного меньше, чем сейчас.
Так себе ответ, подумал я, но ничего не сказал. Росло ли во мне разочарование в Ричарде, или это рос я сам?
— То есть он так и не ответил на твой вопрос? — спросила меня потом Элейн Хедли, когда я признался ей, что половая принадлежность дедушки Гарри в роли Калибана мне не совсем ясна.
Забавно вспоминать, что, оставаясь наедине, Элейн и я практически не касались друг друга, но, оказавшись на людях, мы непроизвольно хватались за руки и держались ровно до тех пор, пока было кому это видеть. (Это был еще один наш секретный шифр, вроде вопроса «Что будет с уткой?».)
Однако когда Элейн и я впервые пришли в городскую библиотеку, мы не держались за руки. У меня было впечатление, что мисс Фрост ни на секунду не поверит в наши попытки изобразить романтическую связь. Мы с Элейн просто искали место, где мы могли бы читать свои роли для «Бури». В общежитии были слишком тесно и людно — если только не закрываться в спальне. Но мы слишком успешно изображали влюбленных. Наших родителей хватил бы удар, если бы мы заперлись в спальне вдвоем.