Во второй половине дня 23 июля передовые части 17-й немецкой армии захватили плацдарм на левом берегу Дона, в районе ростовского железнодорожного моста — до четырех километров по фронту и до двух километров в глубину. 353-я и 395-я стрелковые дивизии из последних сил сдерживали натиск моторизованных и танковых частей врага, пытавшихся расширить и углубить плацдарм. Наша задача, как я ее уяснил, состояла в том, чтобы одним ударом выбить противника с северо-западной окраины Батайска, а затем, наступая в направлении станции Заречная, сбросить его в Дон.
…Однако станцию Заречная отбить нам не удалось, и полки 383-й стрелковой дивизии стали зарываться в землю. Люди страшно устали. С 11 июля — почти непрерывные арьергардные бои, бессонные ночи, беспощадный степной зной. Кто выдержит такую нагрузку! Выдерживали. И даже находили силы для шуток.
Позволю себе воспользоваться воспоминаниями бывшего командира 1-го батальона 691-го стрелкового полка В. М. Твалабейшвили. Он тогда, под Батайском, услышал вот такой разговор. Его вели окапывавшиеся бойцы.
— Цэ-э! Если бы не комар, лучше чем ванны в Цхалтубо! — гортанно, с сильным грузинским акцентом сказал кто-то и засмеялся.
Стрелковые ячейки уже наполовину, а то и больше наполнились водой, которая здесь в любом месте очень близко подходила к поверхности земли. По сути ˂…˃ болото. Копни на штык — и вода.
— Комарам тоже посочувствовать ˂…˃. Не окопайся мы здесь — с голоду бы ведь комарье ˂…˃ — подхватил другой. — А ˂…˃ комар нам союзник: ночью спать не даст. Значит, и ˂…˃.
Оборони Батайска ˂…˃ бомбежка. «Юнкерсы» шли на наши позиции эшелон за эшелоном. Отбомбилась одна группа — ее сменяет другая. Вместе с бомбами на наши головы иногда сыпался разный металлический хлам: куски рельсов, бочки, пустые или даже с мазутом.
От массированной бомбежки у людей появилось какое-то безразличие к опасности. Многие просто сидели на бруствере своей ячейки, своего окопа (пока не наступают пехота и танки, хоть немного обсушиться на солнце!) и смотрели на самолеты: «Это — перелет, это — недолет… это…» Из-за такого настроения увеличилось число убитых и раненых, в том числе и среди командиров. Пришлось принимать срочные меры для того, чтобы во время бомбежки личный состав весь укрывался в щелях.
Ну, а в перерыве между налетами авиации противника — атаки гитлеровской пехоты с танками. Танков было много. Хорошо, что в пойме нижнего Дона им не очень-то развернуться. Расчеты противотанковых ружей, выдвинутые чуть вперед от переднего края, на перешейки между заболоченными участками, встречали танки в тот самый момент, когда нашим пулеметно-минометным огнем от них отсекалась пехота.
25 июля особенно хорошо показала себя рота ПТР 696-го стрелкового полка. За день боя она уничтожила 11 вражеских танков, из которых 3 сжег расчет противотанкового ружья в составе красноармейцев Барсукова и Якубова. Герои погибли, но враг не прошел через их позиции.
В течение двух суток на подступах к Батайску 383-я стрелковая перемалывала живую силу врага. Именно в те дни один гитлеровский солдат писал своей жене: «Мы не успеваем хоронить наших мертвых… Стоит страшный смрад…» Письмо это не дошло до фатерлянда — оккупант тоже нашел свою смерть в донской заболоченной пойме.
Не менее напряженные бои шли и на других участках Южного фронта. Но слишком неравными были силы, и, опасаясь, как бы наши войска южнее Ростова не попали в окружение, командующий фронтом в ночь на 28 июля отдал приказ отвести соединения левого крыла на рубеж реки Кагальник и Манычского канала.
Нам не удавалось оторваться от противника и приходилось на прикрытие отхода бросать большие силы. Так было и 28 и 29 июля. Особенно жестокий бой разгорелся за Васильево-Шамшево, где насмерть стали 696-й стрелковый полк, 1-й батальон 691-го стрелкового полка и 575-й отдельный минометный дивизион. Чтобы отбросить гитлеровцев, подразделениям не раз приходилось подниматься в контратаку. И не раз из-за недостатка боеприпасов основным оружием бойца в таких контратаках оказывались штык да приклад.