Он срывается.
Срывается и отворачивается к покойному спиной, не силясь больше видеть церемонии, слышать звонких голосов хора. Джудичелли мягко гладит его спину, шепча на ухо что-то хорошее, желая его успокоить. Рыдания мужчины разносятся по собору. Он не может больше притворяться сильным. Он потерял самое важное, что имел. Нет смысла казаться холодным и непоколебимым, когда жизнь стремительно разрушается.
Гости церемонии качают головами. Им жаль. Они понимают. Чувствуют всю его боль. Никто из них не знал погибшего так хорошо, как несчастный мужчина, содрогающийся от слёз.
Каждый проходил через это.
Показать свою боль — не позорно.
Когда гроб с телом Дориана помещают в катафалк, Убальдо упирается. Он не желает ехать на кладбище, не желает смотреть на то, как его друга закапывают в холодную землю, как устанавливают надгробный камень с его именем.
— Он хотел бы, чтобы ты прошёл с ним этот путь до конца, — едва слышно шепчет ему Карлотта, сжимая его широкие ладони своими длинными пальцами.
— Это слишком, — выдыхает сквозь слёзы мужчина, опуская глаза в пол, — я кинусь следом за ним в яму, я не смогу…
Она жестом останавливает его сбивчивые слова и, мягко взяв за руку, тянет за собой к катафалку.
— Я буду рядом, — тихо говорит женщина, одарив его печальным взглядом, — ещё немного, потерпи. Ты сильный.
Смахнув ладонью влагу с лица, Убальдо нерешительно кивнул, податливо следуя за Карлоттой к машине. Она усаживается внутрь первая и притягивает Пьянджи в крепкие объятия, не давая ему и секунды почувствовать себя одиноким.
Когда кадиллак выворачивает с красочного бульвара Клиши на улицу Ганрон, лежащую вдоль кладбища, Убальдо отворачивается от окна и тяжело выдыхает. В воздухе, кажется, витает смерть и горечь.
Они тормозят у ворот северного кладбища, и Убальдо с Карлоттой оказываются вынуждены покинуть машину. Тошнота подступает к горлу мужчины, когда он оглядывается по сторонам. Тёмные фигуры памятников плывут в глазах, и его голова начинает кружиться. Здесь словно раскинулась выставка архитектурных шедевров — столь разнообразны надгробия многочисленных могил: ангелы, монахи, гаргульи и демоны — все, как на подбор.
Одинаково гнетущие и пугающие.
Гроб торопливо вытаскивают из катафалка и несут к выбранному Убальдо месту на кладбище. Они следуют за могильщиками к глубокой могиле, расположившейся по соседству с Гектором Берлиозом, прекрасным композитором. Ещё одна приятная мелочь, продуманная Пьянджи.
Священник, сопровождающий их и на кладбище, встает у изголовья медленно опускающегося вглубь земли гроба и неторопливо читает молитву, являющуюся неотъемлемой частью заупокойной службы. Помрачневшая пара притягивает в свои руки по одинокому цветку розы. Ещё совсем немного, и эти колкие цветы станут последней данью ещё совсем молодому парню, близкому другу и преданному влюбленному.
Когда монотонный голос святого отца смолкает, Убальдо с трудом разжимает ладонь, с силой сминающую стебель розы, и цветок плавно спадает на тёмную крышку гроба. Боль прожигает в сердце сквозную дыру, и Пьянджи остается чувствовать лишь пустоту. Первые горсти земли падают следом за цветами, скрывая за собою тонкий католический крест.
Вот так.
Так быстро всё закончилось, не позволив Убальдо даже осознать произошедшее. Тихо всхлипывающая Карлотта тянется в его объятия, когда на могиле начинают устанавливать небольшое надгробие — статую маленького ангела, склонившегося над каменной плитой в отчаянии, оплакивающего невинно погибшего и непорочного.
Вся та ответственность, с которой Пьянджи подошел к похоронам друга, себя оправдала. Он создал то, что желал — уютный и теплый уголок среди холодного, окутанного смертельным холодом кладбища. В памяти каждого человека Дориан останется светлым и тёплым человеком, всегда готовым прийти на помощь и понять.
Мужчине категорически не хочется уходить, но Джудичелли настойчиво тянет его за руку в сторону заведённой машины. Она знает, что здесь ему будет только тяжелее. Знает, а потому стремится поскорее отвлечь его, спасти от горечи и боли. Вскоре Убальдо сдаётся и, в последний раз проведя пальцами по резной руке крохотного ангелочка, позволяет увести себя к автомобилю.
Каменные силуэты оказываются всё дальше и дальше, а Убальдо всё так же глядит пустым взглядом в широкое окно кадиллака. Ему кажется, что его душу усердно вытягивали последние и дни и вот сейчас…
Сейчас её не стало вовсе.
***
По величественным коридорам Парижского суда вся семья мэра де Шаньи спешит к выходу. Судебный процесс над Раулем оказался завершенным.
Вердикт судьи никого из присутствующих не удивил.
Никого.
Самому же Раулю, казалось, было плевать на то, как распорядятся его Судьбой. Он бы достойно принял любое наказание.
На парадной лестнице их встречают десятки вспышек камер. Громкий шум от перебивающих друг друга репортёров сливается воедино, и у Рауля кружится голова. Прекрасная Фемида, замершая у входа в здание суда, будто смеется ему в лицо — чаша злодеяний на её неизменных весах теперь явно перешивает добродетель. Младшему де Шаньи хочется спрятаться, сбежать, но он лишь трусливо скрывается за спиной широко улыбающегося отца.
Микрофоны со всех сторон лезут прямо в лицо. Какая разница? Для Рауля теперь всё потеряло значение. Сегодня вместе с Дорианом похоронили всё лучшее, что было когда-то в жизни де Шаньи, а он не посмел даже появиться на кладбище. Он ни за что бы не смог заставить себя увидеть опускающийся под землю гроб — результат его неосторожности и бесконечно глупости. Тем более, не вынес бы осуждающего взгляда со стороны его нынешних, настоящих друзей, а не эгоистичных показушников, каким всегда являлся сам Рауль. Он не смог достойно попрощаться с лучшим человеком, которого знал.
Руки отца крепко сжимают плечи Рауля и вынуждают сесть в его новенький майбах. Он без колебаний поддается и забирается вглубь обитого белой кожей салона. Ему противно от всего этого шика и лоска.
— С возвращением, месье! — радостно приветствует его личный водитель отца, и к горлу младшего де Шаньи подступает ком.
Ему страшно.
Жутко от присутствия кого-то постороннего.
Дверь автомобиля вновь отворяется, и к Раулю подсаживается чересчур радостный отец. Он тут же тянется к механизму на подлокотнике, чтобы открыть мини-бар, где уже пенится прохладное шампанское.
— Ну, что? — обращается к сыну старший де Шаньи, разливая по бокалам Дом Периньон. — За нашу маленькую победу?
— Это неправильно, — едва слышно говорит Рауль, всё же принимая в руки бокал розового брюта, — я заслужил наказания.
— Какой святоша, — хмыкает мэр Жером, задумчиво поглаживая ножку бокала, — подумал бы о семье. Нам не дадут теперь никакого покоя. Такой скандал, только подумай, — он цокает языком, качая головой, а затем вновь расплывается улыбке, — Впрочем, — довольно говорит он, — всё позади, так что забудь всё, как страшный сон.
— А нет ничего покрепче? — усмехается Рауль, разом осушив бокал игристого.
— Только дома. Мы отвезём тебя в вашу с Филиппом квартиру, — мягко отвечает отец, — он о тебе позаботится.
— В каком смысле? — напрягается младший де Шаньи, ухватившись за бутылку и отпивая прямо из горла.
— Он хотел поговорить с тобой, — пожимает плечами Жером, скривившись, — право, Рауль, ты ведёшь себя, как невоспитанная свинья.
Осушив объемную бутылку до дна, он лишь разводит руками, тяжело вздыхая. Ему теперь вовсе плевать на все эти правила и этикет. Ему вообще ни до чего нет дела. За тонированными стёклами майбаха проносится набережная Бранли, и вот уже виднеется знаменитая башня, близ которой располагается их квартира. Невольно Рауль мрачнеет. Он не хочет возвращаться в их роскошную квартиру и жить там так, словно ничего не происходило вовсе.
Машина тормозит у первого же дома на Бюйено Айр. Отец мягко хлопает сына по плечу, снисходительно улыбаясь.