— Это длинная и чертовски не приятная история, — глубоко вдохнув, поясняет Рауль, наполняя стакан в третий раз.
— Я хочу выслушать. Хочу, что бы ты высказался и не держал всё это в себе, — быстро говорит Филипп, пододвигаясь к брату ближе.
— С чего такое радушие? — небрежно усмехается Рауль и закусывает лимонной долькой жгучий алкоголь.
— Я устал жить так, — тихо разъясняет старший де Шаньи, обнимая брата за плечи, — эта отчужденность мне надоела. Сколько можно? Мы одна семья, а ведем себя так, словно мы совсем чужие люди друг другу. Неужели тебе самому не хочется это изменить?
— Если ты так хочешь, — фыркает Рауль и тяжело затем вздыхает, собираясь с мыслями, — пускай моя исповедь станет первым шагом для нас.
Он закидывает ноги на диван, усаживаясь по-турецки, и начинает рассказывать:
— Мы с Дорианом не поделили Кристину, представляешь, какая глупость? — усмехается он, качая понуро головой, — Я поначалу пытался добиться её, уделял всяческие знаки внимания. Она была почти моей… Но спустя какое-то время я понял, насколько сильно Готье её любит. Ты не представляешь!
Рауль всплескивает руками, нервно смеясь, но затем продолжает:
— Он просто сходил с ума по ней, а я чувствовал, что откровенно лишний, что я лишь помеха, поэтому и решил молча отойти в сторону, не мешать их счастью… А что случилось потом, как думаешь? Насмешка Судьбы прямо нам двоим в морду!
Заметив растерянный взгляд Филиппа, он продолжает:
— Она ушла к другому! К композитору, хочу заметить. Она променяла нас обоих на него и пропала. Понимаешь? Пропала с концами! Испарилась!
— В смысле, как? — не понимает Филипп, глядя на всерьез запьяневшего брата.
— Её потеряли в Сорбонне, её потерял Дориан, её даже в Опере потеряли, — быстро поясняет Рауль, — тогда мы решились вместе сунуться в обитель этого её композитора, уверенные в том, что ей грозит страшная опасность… Знаешь, о нём легенды слагают парижане — хладнокровный убийца, незримый монстр подземелий!
— Призрак? — пораженно выдыхает старший брат, распахивая глаза в удивлении.
— Похоже на то, — хмыкает Рауль, — в общем, мы ошиблись. Я думал, что взять с собой оружие будет правильным решением, что так мы защитимся от него. Мы поняли, что всё это было зря, когда оказались там… Он бы ни за что не причинил нам вреда.
— С чего ты взял? На него повесили столько убийств, Рауль! Столкнуться с ним — настоящий кошмар для любого работника Оперы. Да, всё это считалось лишь сказкой, но страх, посеянный в душах сотрудников, определенно имеет серьезные основания.
— Его единственная ценность — Кристина, я понял это слишком поздно, — Филипп замечает, что по щекам брата сбегают тонкие ручейки слез, — всё произошло так быстро… Когда Дориан закричал после оглушительного выстрела, я подумал, что сам уже мертв, но всё оказалось хуже… Эрик правда хотел ему помочь, хотя и сам сильно пострадал, но все усилия были напрасны, ранение оказалось слишком серьезным…
— Эрик? — уточняет Филипп.
— Призрак ваш этот, — болезненно усмехается младший де Шаньи.
— Не могу поверить, — шепчет старший брат, сжимая пальцами широкое плечо брата, — как мне жаль, Рауль…
— Всё к черту, — едва слышно отвечает он, прикрывая глаза и переводя дыхание, — на его месте должен был быть я, именно я должен сейчас лежать в холодной земле в проклятом ящике, Фил.
— Эй! — выкрикивает старший брат захмелевшего Рауля, — Не смей так говорить!
Младший де Шаньи только отмахивается и опрокидывает в себя еще один стакан коньяка. Ему и впрямь становится чуть легче, но тяготящая горечь никуда не уходит, а, напротив, охватывает его с новой силой от столь живых воспоминаний. Вина сжирает изнутри его душу, жестоко царапает опустошенное сердце, а слёзы снова подступают к глазам Рауля, так уставшего от боли.
***
Тоска. Страшной силы грусть охватывает Карлотту. Прошел всего лишь день, а она уже безумно скучает по дорогому сердцу Пьянджи. Она знает, как тяжело ему сейчас, но искренне не понимает, почему он не позволяет ей разделить с ним всю эту боль, помочь преодолеть это страшное препятствие.
Телефонный звонок отвлекает её от мрачных мыслей, вынуждая ответить. Она всей душой жаждет увидеть на дисплее родное имя, но там мерцает такое неуместное сейчас «Фил».
— Да, Филипп? — отвечает она нехотя через некоторое время.
— Послушай, — говорит он мягко, — не бросай только трубку, прошу. Я лишь хочу сказать, что очень по тебе скучаю. Конечно, я был слишком навязчив, не могу отрицать, но я не мог иначе…
— Не надо, пожалуйста, — стонет она устало, — только не сейчас. Пойми, уже слишком поздно, я теперь с другим. Прости, но к тебе я больше не вернусь.
— Мы же созданы друг для друга! — резко восклицает Филипп, — Позволь мне вновь встретиться с тобой, доказать, что ты не права, что у нас не все потеряно… Ты поступаешь слишком несправедливо со мной.
— Зачем? Что ты теперь можешь? Я полюбила Пьянджи, — разъясняет она ему, словно маленькому ребенку, — я не могу пойти против сердца, как бы ты не просил.
Не силясь большего его слушать, Карлотта бросает трубку. Она правда очень виновата перед ним. Она приняла его предложение, его любовь, несмотря на собственную измену, — в её голове тогда никак не могло уложиться, что они с Убальдо вообще могут быть вместе.
Ей, безусловно, неизвестно о том, что сейчас Филипп торопливо собирается ехать к ней, что никакие доводы пьяного брата его не тормозят, что он отчаянно желает бороться за их счастье.
Пока Карлотта, решившая отвлечься на готовку, суетится на кухне, у её дома оперативно паркуется тонированный джип старшего де Шаньи. Пристроившись, наконец, на свободное место у многоэтажки, он быстро покидает автомобиль и направляется к нужному подъезду.
Пронзительный звон домофона заставляет Карлотту выронить из руки миксер и раздосадовано взвизгнуть. Проклиная всё на чем стоит свет, она спешит открыть дверь незваному гостю и застывает в коридоре квартиры в его ожидании.
Дверь тихонько скрипит, пропуская внутрь взъерошенного Филиппа с пышным букетом андских роз, поражающих своей красотой. Приняв трепетно собранный, должно быть, лучшими флористами Парижа букет, она тяжело вздыхает, отчужденно на него глядя.
— Я скучаю, — повторяет он вновь и делает осторожный шаг вперед, чтобы взять её бережно за руки.
— К чему все эти старания? — спрашивает она, даже не пытаясь сопротивляться его касаниям, — Я не изменю своего решения, Фил. Что я могу?
— Дать ещё один шанс, — шепчет он, преданно глядя в её миндалевидные, изумрудные глаза, — молю тебя… Ты только вспомни! Вспомни наши вечерние прогулки по центру Парижа, вспомни волшебные ночи в Провансе, вспомни нашу первую встречу. Неужели ты была несчастна со мной? Неужели правда желаешь отказаться от моего предложения?
— Это было прекрасно, знаю, — мягко отвечает она, всерьез боясь его ранить, — и с Убальдо, конечно, ничего подобного меня не связывает, но, пойми… полюбила я именно его. И это не изменится.
В его взгляде так и застывает неверие. Он не верит в то, что всё действительно кончено, не верит, что единственная женщина, которую он оказался способным полюбить, так просто теперь от него отказывается, не верит, что эта встреча может стать последней для них двоих.
Порыв заставляет притянуть её в свои осторожные объятия и легонько поцеловать в пухлые, алые губы. Последний раз. Коротко и нежно. Незабываемо.
Оторвавшись от сладких губ, он напоследок заглядывает в такие любимые им глаза и отступает. Больше слов не нужно. Он резко разворачивается к двери и торопливо покидает растерянную женщину. Она же так и остается стоять одиноко в своем пустынном коридоре.
***
Чувство вины тяготит душу, больно полощет ножом по опустошенному сердцу, сжигает нутро едкой кислотой — Рауль обессилено падает на пол их с Филиппом гостиной, сгибаясь пополам, и отчаянно хватается пальцами за скользкий паркет. Он задыхается от сотрясающих его слёз, от беззвучных, безутешных рыданий.