Дон-Манрико шелъ въ это время къ ближайшимъ отъ лагеря городскимъ воротамъ; онъ уже не притворялся смирнымъ и безобиднымъ человѣкомъ и ступалъ твердой ногой. Большой ростъ, гибкій станъ, широкія плечи, рука на тяжеломъ эфесѣ шпаги, надменный видъ — тотчасъ же напомнили бы Гуго недавнее приключеніе и, взглянувъ на этого сильнаго рубаку, не скрывавшагося болѣе, онъ бы навѣрное вскричалъ, не задумавшись: Бриктайль!
Это онъ и былъ въ самомъ дѣлѣ. Капитанъ Бриктайль, позднѣй капитанъ д'Арпальеръ, опять перемѣнилъ кличку, но какъ только миновала надобность корчить лицо сообразно рѣчамъ и личности, за которую онъ теперь выдавалъ себя, онъ самъ невольно измѣнялъ себѣ. Ястребиные глаза зорко слѣдили за всѣмъ вокругъ; по временамъ онъ вмѣшивался въ толпу бродившихъ повсюду солдатъ, то оравшихъ пѣсни во все горло, то нырявшихъ въ двери кабаковъ. Его можно было принять за сержанта — вербовщика.
Подойдя къ парижскимъ воротамъ, онъ замѣтилъ среди запружавшей ихъ разношерстной толпы какого-то лакея съ честной физіономіей, справлявшагося у военныхъ о квартирѣ офицера, къ которому у него было, говорилъ онъ, весьма нужное и весьма важное письмо. По запыленному его платью было видно, что онъ пріѣхалъ издалека. Дон-Манрику показалось, что лакей, говорившій плохо но французски, съ сильнымъ итальянскимъ акцентомъ, произнесъ имя графа де Монтестрюка. Онъ смѣло подошелъ.
— Не правда-ли, мой другъ? сказалъ онъ лакею на чистѣйшемъ языкѣ Рима и Флоренціи, вы ищете сира Гуго де Монтестрюка, графа де Шаржполя?
Услышавь родной языкъ изъ устъ итальянца, посланный улыбнулся съ восхищеньемъ и самъ заговорилъ по-итальянски очень бѣгло:
— Ахъ! господинъ иностранецъ, какъ бы я вамъ былъ благодаренъ, еслибъ вы указали мнѣ, гдѣ я могу найдти графа де Монтестрюка! Его именно я ищу, и вотъ уже добрыхъ два часа разспрашиваю у всѣхъ встрѣчныхъ, а они или отсылаютъ меня то направо, то налѣво, или просто смѣются надо мной. Меня зовутъ Паскалино и я служу у принцессы Маміани, которая привезла меня съ собой изъ Италіи и удостоиваетъ своего довѣрія.
При имени принцессы Маміани, молнія сверкнула въ глазахъ дон-Манрико и онъ продолжалъ вкрадчивымъ голосомъ:
— Само Провидѣніе навело меня на васъ, другъ Паскалино. Я многимъ обязанъ принцессѣ Маміани; я тоже итальянецъ, какъ и вы….. На ваше счастье я очень хорошо знакомъ съ графомъ Гуго де Монтестрюкомъ, къ которому у васъ есть, кажется, очень важное письмо?
— О! такое письмо, что принцесса приказала доставить ему какъ можно скорѣй, и что онъ, навѣрное, поѣдетъ дальше другой дорогой.
— А!
— Мнѣ велѣно отдать это письмо ему самому въ руки… Оно тутъ при мнѣ и еслибъ кто захотѣлъ отнять его у меня, то добылъ бы развѣ вмѣстѣ съ моей жизнью…
— Вотъ слово, за которое я васъ очень уважаю… Насъ много, такихъ честныхъ людей, въ Италіи. Пойдемте со мной и я отведу васъ прямо къ графу де Монтестрюку, а съ Бортоломео Малатестой вамъ нечего бояться.
Сказавъ это, испанецъ дон-Манрико и Кампурго и Пенафьель де Сан-Лукарль, внезапно превратившійся въ итальянца Бартоломео Maлатесту, прошелъ подъ длиннымъ сводомъ Парижскихъ воротъ и вступилъ на поле.
— Такъ графъ де Монтестрюкъ живетъ не въ городѣ? спросилъ Паскалино, идя за нимъ слѣдомъ.
— Кто вамъ сказалъ это, тотъ просто обманулъ васъ: графъ де Монтестрюкъ поселился у одного здѣшняго пріятеля, живущаго за городомъ и довольно далеко; но я знаю проселочную дорожку и скоро приведу васъ прямо къ нему.
Скоро оба пѣшехода пошли полями по дорожкѣ, которая вела къ большому лѣсу, мало-по-малу удаляясь отъ всякаго жилища. Съ своимъ добрымъ, смирнымъ лицомъ и спокойными свѣтлоголубыми глазазми, Паскалино, рядомъ съ крѣпкимъ и сухимъ кастильянцемъ, похожимъ на коршуна, сильно напоминалъ барана, провожаемаго собакой, готовой укусить его при малѣйшей попыткѣ къ непослушанію.
Лѣсъ, къ которому они шли, покрывалъ подошву и скатъ холма. Дойдя до этого холма, дорожка дѣлалась все уже и уже и углублялась въ самую чащу деревьевъ.
— А скоро мы дойдемъ? спросилъ Паскалино.
— Скоро, отвѣчалъ новый Бартоломео.
— Еслибъ я зналъ, что графъ де Монтестрюкъ живетъ такъ далеко отъ города, я бы лучше поѣхалъ верхомъ на той лошади, на которой пріѣхалъ въ Мецъ.
— Лошадь, должно быть, сильно устала, а дорога за лѣсомъ такъ заросла кустарникомъ, что ей трудно бы было оттуда и выбраться… Значить, и жалѣть нечего.
Дорожка въ самомъ дѣлѣ привела ихъ въ такую трущобу, гдѣ не было и слѣда ноги человѣческой. Кустарники совершенно скрывали корни деревьевъ; но малѣйшій шумъ не доходилъ сюда. Оба товарища шли молча. Дон-Манрико покручивалъ острые кончики своихъ длинныхъ усовъ и искоса поглядывалъ на сосѣда.