Въ нѣсколькихъ словахъ Джузеппе разсказалъ ей, какъ, проведя ночь за картами въ Лектурѣ, графъ отправился на разсвѣтѣ искать барона де Саккаро, и какъ, заставши его въ Сенъ-Жанъ-ле-Конталье, онъ напалъ на него и убилъ.
— Тогда графъ и написалъ письма, которыя я обѣщалъ доставить вамъ. Потомъ онъ скончался отъ ранъ, получивъ отпущеніе нашей святой церкви.
Луиза упала на колѣна, закрывъ лицо руками.
— Теперь, графиня, мое порученіе исполнено и я могу идти.
И Джузеппе тяжело опустился на полъ возлѣ своего господина.
— Вотъ наконецъ и третій! сказалъ онъ.
Служители, принесшіе носилки, тогда же ушли. Графиня осталась одна съ двумя трупами; кое-какъ она дотащилась до окна, ухватилась за него и съ трудомъ выпрямились. Вдали, по дорогѣ, при первыхъ лучахъ свѣта, неслось облако пыли, будто уносимое вѣтромъ.
— Ахъ! сказала она, вдова и одна!
Она подошла къ столу.
— Но я могу написать, продолжала она, послать къ нему верховаго, вернуть его…
Она уже готова была опустить перо въ чернила, но бросила его.
— Какъ! сказала она себѣ, я предложу ему руку и вмѣстѣ съ ней заботу о раззоренной женщинѣ!… Если графъ де Монтестрюкъ искалъ смерти, то я, зная давно его дѣла, могу догадаться, что у него ничего не осталось… Сдѣлаться бременемъ для него, послѣ того какъ была его счастьемъ, мнѣ!… ни за что. И кто знаетъ? можетъ быть еще онъ и откажется… О, нѣтъ! Я сохраню имя, которое ношу, и добьюсь, чтобы сынъ того, кого ужь нѣтъ больше въ живыхъ, носилъ это имя съ честью.
Она затворила окно и ужъ не смотрѣла на бѣлое облако, исчезавшее вдали.
— Теперь прошедшее умерло; надо думать только о будущемъ, продолжала она.
Графиня позвонила. Вошелъ слуга.
— Доложите графу Гуго де-Монтестрюку, что мать желаетъ его видѣть, сказала она.
Черезъ минуту вошелъ ребенокъ повидимому, лѣтъ семи или осьми; она взяла его за руку, подвела къ тѣлу графа Гедеона и сказала:
— Отецъ твой умеръ, сынъ мой; мы остались одни… Помолитесь за вашего отца, графъ.
Скоро зазвонили колокола капеллы и церкви и возвѣстили вассаламъ графа де Шаржполя о смерти господина. Со всѣхъ сторонъ сбѣжались они преклонить колѣна вокругъ гроба, покрытаго большимъ покровомъ изъ чернаго бархата съ фамильнымъ гербомъ, и окруженнаго сотнями свѣчей, горѣвшихъ въ дымѣ ладона. Но за толпою слугъ показались и жиды съ кривыми лицами, и жадные какъ волки ростовщики.
Графиня приняла ихъ сама и, указывая на длинные столы, поставленные на дворѣ, сказала имъ:
— Идите и ждите; завтра замокъ будетъ вашъ; сегодня онъ принадлежитъ смерти.
Черные значки развѣвались на верху башень и черные драпировки висѣли изъ оконъ. Похоронное пѣніе раздавалось подъ сводами капеллы, наполненной дымомъ ладона. Графиня пробыла въ ней цѣлые сутки, преклонивъ колѣна на голыхъ плитахъ, опустивъ покрытую вуалью голову, сложивъ руки въ молитвѣ, окруженная слугами замка, въ слезахъ.
Когда она вышла изъ капеллы, она была ужъ не та женщина, которая вошла туда. Лицо ея было блѣдно, какъ мраморъ, и въ заплаканныхъ глазахъ свѣтилась твердая рѣшимость. Кротость и мягкость выраженія исчезла и замѣнилась суровостью; вмѣсто огня молодости, появилась грустная покорность судьбѣ и взглядъ ея ручался, что у нея достанетъ силы воли, чтобы такою остаться уже на вѣки. Прежде она была изящной, теперь стала величественною.
Послѣ великолѣпныхъ похоронъ, на которые графиня отдала свои послѣднія деньги, желая, чтобъ они были приличны ея положенію и имени, она велѣла отворить настежь двери замка и позвать тѣхъ, кого удалила наканунѣ.
— Изъ всего, что здѣсь есть, мнѣ ничего больше не принадлежитъ, сказала она имъ, можете войдти; мой сынъ и я — мы уходимъ.
Взявъ съ собой стараго конюшаго и двухъ служителей, которые поклялись никогда не оставлять ее, вся въ черномъ и держа сына за руку, графиня прошла твердымъ и спокойнымъ шагомъ черезъ подъемный мостъ и, не оглядываясь на эти старыя стѣны, въ которыхъ оставляла столько воспоминаній, пошла по дорогѣ изгнанія.
Ребенокъ шелъ возлѣ матери, поглядывая на нее украдкой въ безпокойствѣ и смутно понимая, что случилось нѣчто необыкновенное. Въ первый разъ онъ почувствовалъ тяжесть смерти, вспоминая образъ отца, неподвижнаго и блѣднаго на парадномъ ложѣ. Когда исчезли изъ виду башни замка, онъ заплакалъ потихоньку.
Агриппа — такъ звали стараго конюшаго — не смѣлъ разспрашивать графиню, но говорилъ про себя, что не оставитъ ее, куда бы она ни пошла.
На поворотѣ торной дороги, которая вела изъ замка Монтестрюка въ окрестныя поля, ихъ ожидала запряженная сильной рабочей лошадью телѣга, приготовленная Агриппой по приказанію графини. Она сѣла въ нее съ сыномъ.