— Ахъ! мой дорогой Монтестрюкъ, вскричалъ маркизъ, подводя его къ накрытому столу, передъ тобой — несчастнѣйшій изъ смертныхъ!
— Такъ это, отъ несчастья-то ты сюда и вернулся?
— А ты не вѣришь? страшное несчастье! продолжалъ маркизъ разрѣзывая отличный пирогъ.
— Принцесса?…
— Ты попалъ въ самую рану, другъ мой… Ахъ! эта принцесса! А выпьемъ-ка за ея здоровье, хочешь?
Маркизъ налилъ два стакана, выпилъ свой залпомъ и продолжалъ:
— Славное Кипрское вино; рекомендую его тебѣ для печальныхъ случаевъ. Итакъ, я былъ въ Ажакѣ и окружалъ ее самымъ предупредительнымъ вниманіемъ, какъ вдругъ одинъ мѣстный дворянинъ позволилъ себѣ взглянуть на нее слишкомъ близко. Я послалъ вызовъ наглецу и мы сошлись на мѣстѣ. Должно быть, я еще плохо оправился отъ нанесенной тобой раны въ руку: съ перваго же удара разбойникъ прокололъ мнѣ плечо, а вечеромъ я ужь лежалъ въ постели, въ лихорадкѣ и съ фельдшеромъ для компаніи.
— Непріятное общество!
— Вотъ! ты отлично это сказалъ съ перваго же слова; а можешь-ли сказать еще, что случилось на другой день?
— Еще-бы! само собой разумѣется! Принцесса, тронутая этимъ несчастьемъ и навлекшею его ревностью, поспѣшила тайкомъ къ постели…
— Принцесса уѣхала и не возвращалась!
Гуго расхохотался.
Маркизъ стукнулъ сильно кулакомъ по столу.
— Какъ, ты смѣешься, бездѣльникъ! вскричалъ онъ. Мнѣ сильно хочется вызвать тебя немедленно, чтобъ ты меня ужь доконалъ совсѣмъ… Посмотримъ, будешь-ли ты смѣяться, когда я умру!…
— Ну, отвѣчалъ Гуго, съ большимъ трудомъ принимая серьезный видъ; еще неизвѣстно, кто изъ насъ умретъ скорѣй!… Ты вернулся какъ разъ во время, чтобы помочь мнѣ въ такой затѣѣ, изъ которой я, можетъ быть, живымъ и не выйду…
— Ну, ужь навѣрное не помогу, чтобъ отъучить тебя смѣяться, животное, надъ несчастьемъ ближняго… Что тамъ за затѣя?
— Я поклялся съѣхать верхомъ съ большой Пустерли, сверху внизъ.
Маркизъ подскочилъ на стулъ.
— Да вѣдь это сумасшествіе! вскричалъ онъ.
— Знаю, и потому-то именно я и взялся за это.
— Ручаюсь, что тутъ замѣшана женщина?
— Разумѣется.
— Ну, такъ я поберегу на будущее убѣдительныя рѣчи, которыми хотѣлъ-было тебя огорчить… А для кого же эта безумная затѣя?
— Для Брискетты.
— Хорошенькой дѣвочки изъ Вербовой улицы? Ну, пріятель, у тебя вкусъ недуренъ! Я не могу смотрѣть на нее, чтобъ не позавидовать счастью того негодяя, котораго она полюбитъ… У нея такіе глаза, что она кого хочетъ сведетъ въ адъ и станетъ еще увѣрять, что это рай… Было время, что я, какъ только прійдутъ черныя мысли, шелъ прямо въ лавку къ ея отцу… Бывало, посмотритъ, какъ она ходитъ туда и сюда, да послушаешь, какъ поетъ, что твой жаворонокъ… ну, и горе пройдетъ прежде, чѣмъ она кончитъ — бывало свою пѣсенку.
— Значитъ, ты находишь, что я правъ?
— Еще бы! я и самъ съѣхалъ бы внизъ со всѣхъ большихъ и малыхъ Пустерлей, и опять наверхъ бы взъѣхалъ, еслибъ только принцесса Маміани…
Маркизъ остановился, вздохнулъ и, положивъ руку на плечо товарищу, продолжалъ:
— А чѣмъ же я могу услужить твоей милости въ этомъ дѣлѣ?
— Мнѣ казалось, что нужно къ этому дню, а именно къ Пасхѣ, добраго коня, чтобы и красивъ былъ, и достоинъ той, которая задала мнѣ такую задачу… я надѣялся на тебя…
— И отлично вздумалъ! Выбирай у меня на конюшнѣ любого испанскаго жеребца… есть тамъ темно-гнѣдой; ноги — какъ у дикой козы, а крестецъ — будто стальной. Онъ запляшетъ на камняхъ Пустерли, какъ на ровномъ лугу, на травкѣ… Его зовутъ Овсяной Соломенкой.
Маркизъ взялъ бутылку мальвазіи и, наливъ свой стаканъ, сказалъ:
— Когда подумаю, что у каждаго изъ насъ есть своя принцесса, мнѣ такъ пріятно становится. За здоровье Брискетты!
Онъ осушилъ стаканъ и налилъ опять:
— За твое здоровье, любезный графъ; нельзя знать, что случится… Если ты умрешь… я ничего не пожалѣю, чтобъ утѣшить твою богиню…
— Спасибо, сказалъ Гуго, какой же ты добрый!
Темно-гнѣдого въ тотъ же вечеръ привели въ Тестеру. Его маленькія копыта оставляли едва замѣтный слѣдъ на пескѣ. У него была гибкость кошки и легкость птицы. Агриппа вертѣлся вокругъ него въ восторгѣ отъ безупречныхъ статей животнаго; но когда ему сказали, для чего назначается этотъ чудесный конь, онъ измѣнился въ лицѣ.
— Боже милостивый! и зачѣмъ это я сказалъ вамъ, что вы влюблены! вскричалъ онъ. Да что она, совсѣмъ полоумная, что-ли, эта Брискетта?…
— Нѣтъ, мой другъ, но она прехорошенькая.
Коклико и Кадуръ тоже узнали, въ чемъ дѣло. Коклико нашелъ, что это безуміе, а Кадуръ — что это очень простая вещь.