— Ни состоянія, ни семьи, ни протекціи, ни даже почти и имени!
— Да это-то именно и даетъ ему силу!
— Какъ, то, что у него ничего нѣтъ?
— Да! женщины причудливы! Сколько встрѣчалось такихъ, которыя рады были разъигрывать роль благодѣтельныхъ фей въ пользу красавчиковъ, вознаграждая ихъ за всякія несправедливости судьбы… Все, чего нѣтъ у этого Монтестрюка, помогаетъ ему, все идетъ ему въ счетъ… А твоя кузина, герцогиня д'Авраншъ, нрава прихотливаго и, если не ошибаюсь, очень охотно занялась бы разными приключеніями въ родѣ рыцарскихъ романовъ, въ которыхъ бываютъ всегда замѣшаны принцессы… Развѣ ты не замѣтилъ, какъ взглянула на него, когда приглашала къ себѣ въ замокъ, и какъ улыбнулась, услышавъ, что сказала ему принцесса Маміани?
— Да, да!
— И это не заставило тебя задуматься? У него есть еще огромное преимущество; у этого проклятаго Монтестрюка, хоть отъ его шляпы и платья такъ и несетъ провинціей, а шпага у него такая, какихъ никто не носитъ со временъ покойнаго короля Лудовика XIII!
— Преимущество, говоришь ты?
— А то, какъ онъ познакомился съ твоей кузиной, ты ни во что не считаешь? Онъ гонится за взбѣсившеюся лошадью, ловкимъ ударомъ шпагой по ногѣ останавливаетъ ее, лошадь падаетъ всего въ десяти шагахъ отъ страшной пропасти, герцогиня спасена имъ отъ вѣрной смерти… развѣ все это ничего не значитъ? Вѣдь вотъ онъ — герой съ перваго же шагу! И она вѣдь вспомнила же, говоря о своемъ спасителѣ, про дон-Галкора, одного изъ рыцарей Круглаго Стола, если не ошибаюсь!
— Это была просто насмѣшка!
— Э, мой другъ! у женщинъ бываетъ часто прехитрый способъ сказать правду подъ видомъ насмѣшки! Воображеніе герцогини затронуто…. Берегись, Шиври, берегись!
— Поберегусь, Лудеакъ, будь покоенъ, и не дальше какъ завтра же пощупаю, что это за человѣкъ!
Въ то самое время, когда Шиври и Лудеакъ толковали объ Гуго, ему самому приходили въ голову престранныя мысли. Съ самаго утра онъ забрался въ паркъ и цѣлый часъ бродилъ по немъ. Не обязанъ ли онъ честью объявить Орфизѣ де Монлюсонъ, что любитъ ее безумно? Если онъ такъ откровенно поступилъ, когда шло дѣло о какой-нибудь Брискеттѣ, то не такъ-ли же точно долженъ поступить и теперь, передъ герцогиней? Весь вопросъ былъ только въ томъ, чтобы найдти случай къ этому признанію; а это было дѣло нелегкое, такъ какъ Орфизу окружала цѣлая толпа съ утра до вечера. Гуго впрочемъ утѣшился, подумавъ, что если случай и не представится, то онъ самъ его вызоветъ.
Въ тотъ-же самый день встрѣтился случай, самъ по-себѣ неважный, но его довольно было опытному глазу, чтобъ сразу замѣтить искру, отъ которой долженъ былъ вспыхнуть со временемъ цѣлый пожаръ.
Общество гуляло по саду; герцогиня де Авраншъ играла розой и уронила ее на песокъ. Гуго живо ее поднялъ, поднесъ къ губамъ и возвратилъ герцогинѣ. Цезарь покраснѣлъ.
— Э! да вы могли бы замѣтить, что я ужь наклонялся поднять эту розу, чтобъ отдать ее кузинѣ!
— И вы тоже могли бы замѣтить, что я поднялъ ее прежде, чѣмъ вы къ ней прикоснулись.
— Графъ де Монтестрюкъ!
— Графъ де Шиври!
Они ужь смотрѣли другъ на друга, какъ два молодыхъ сокола.
— Э, господа! вскричала принцесса Маміани, отъ которой ничто не ускользнуло; что это съ вами? Орфиза уронила розу; я тоже могу уронить платокъ или бантъ. Графъ де Монтестрюкъ былъ проворный сегодня; завтра будетъ проворнѣй графъ де Шиври, и каждый въ свою очередь получитъ право на нашу благодарность. Не такъ-ли, Орфиза?
— Разумѣется!
— Хорошо! сказалъ Цезарь дрожащимъ голосомъ и, наклонясь къ уху Лудеака, измѣнившагося въ лицѣ, прошепталъ:
— Кажется, дѣло добромъ не кончится.
— Гм! не спѣшите, отвѣчалъ Лудеакъ: Монтестрюкъ не изъ такихъ, что опускаютъ скоро глаза. Притомъ же, я осматривалъ ногу у Пенелопы: онъ чуть не отрубилъ ее съ одного удара. Ну, да и ударъ же! Бѣдная нога едва держится на сухой жилѣ!
Онъ отвелъ графа де Шиври въ сторону и, покручивая усы, продолжалъ:
— Или и очень ошибаюсь, или твое дѣло станетъ скоро и моимъ. Замѣтилъ ты, съ какой поспѣшностью принцесса Маміани вмѣшаласъ въ разговоръ? Она ужь что-то очень скоро является на помощь этому гасконцу, котораго видѣла тамъ гдѣ-то далеко…. Если на его бѣду она станетъ смотрѣть на него слишкомъ снисходительными глазами, то графъ де Шаржполь узнаетъ, что значитъ имѣть дѣло съ Лудеакомъ.
— Сказать тебѣ правду, возразилъ Цезарь, радуясь случаю дать почувствовать другу такую же ревность, какая и его самого грызла за сердце; мнѣ давно кажется, что эту снисходительность, которая такъ справедливо тебѣ не нравится, съ перваго же дня выказали глаза прекрасной принцессы, предмета твоего нѣжнаго вниманія. Я повторю тебѣ то же, что ты самъ мнѣ сказалъ недавно. Берегись мой другъ, берегись!