— А страннѣй всего то, продолжалъ онъ, бросая мрачный взглядъ на Лудеака, что я вѣдь обѣщалъ — я послушался твоихъ совѣтовъ!…
— И отлично сдѣлалъ!… Вспомни знаменитый стихъ на этотъ случай:
Это Расинъ написалъ, кажется, и въ твоемъ случаѣ поэтъ оказался еще и глубокимъ политикомъ. Стань неразлучнымъ другомъ его и, право, будетъ очень удивительно, если тебѣ не удастся, подъ видомъ услуги ему, затянуть его въ какое-нибудь скверное дѣло, изъ котораго онъ ужь никакъ не выпутается…. Его смерть будетъ тогда просто случаемъ, который всѣ должны будутъ приписать или его собственной неловкости, или роковой судьбѣ… Но чтобъ добиться такого славнаго результата, не надо скупиться на ласковую внимательность, на милую предупредительность, на прекрасныя фразы. Если бы тебѣ удалось привязать его къ себѣ узами живѣйшей благодарности, ты сталъ бы его господиномъ…. А насколько я изучилъ графа де Монтестрюка, онъ именно способенъ быть благодарнымъ.
Рѣшившись такъ именно дѣйствовать, Цезарь приступилъ къ дѣлу тотчась же. Въ нѣсколько часовъ его обращеніе совершенно измѣнилось и отъ непріязненноcти перешло къ симпатіи. Онъ сталъ ловко-предупредителенъ, постояно стремясь овладѣть довѣріемъ соперника, вложилъ весь свой умъ и всю свою игривость въ ежедневныя сношенія, обусловливаемыя житьемъ въ одномъ домѣ и общими удовольствіями. Гуго, незнавшій вовсе игры въ мячъ, встрѣтилъ въ немъ опытнаго и снисходительнаго учителя, который радовался его успѣхамъ.
— Еще два урока, сказалъ Цезарь какъ то разъ Орфизѣ, и ученикъ одолѣетъ учителя.
Если Гуго забывалъ взять свой кошелекъ, Цезарь открывалъ ему свой и не допускалъ его обращаться къ кому-нибудь другому. Разъ какъ то вечеромъ былъ назначенъ маскарадъ и портной не прислалъ графу Гуго чего то изъ платья, а безъ этого ему нельзя было появиться рядомъ съ герцогиней; Гуго нашелъ что было нужно въ своей комнатѣ при запискѣ отъ графа де Шиври съ извиненіями, что не можетъ предложить ему чего-нибудь получше. И когда Гуго сталъ-было благодарить его, Цезарь остановилъ его и сказалъ:
— Вы обидѣли бъ меня, еслибъ удивились моему поступку. Развѣ потому, что мы съ вами соперники, мы должны быть непремѣнно и врагами? И что же доказываетъ это само соперничество, дѣлающее насъ обоихъ рабами однихъ и тѣхъ же прекрасныхъ глазъ, какъ не то, что у насъ обоихъ хорошій вкусъ? Что касается до меня, то, увѣряю васъ честью, что съ тѣхъ поръ какъ я васъ узналъ, я отъ души готовъ стать вашимъ Пиладомъ, если только вы захотите быть моимъ Орестомъ. Чортъ съ ними, съ этой смѣшной ненавистью и дикой ревностью! Это такъ и пахнетъ мѣщанствомъ и только могло бы придать намъ еще видъ варваровъ, что и вамъ, вѣроятно, такъ-же противно, какъ и мнѣ. Станемъ же лучше подражать рыцарямъ, которые дѣлились оружіемъ и конями, когда надо было скакать вмѣстѣ на битву. Дайте руку и обращайтесь ко мнѣ во всемъ. Все что есть у меня, принадлежитъ вамъ и вы огорчили бы меня, если-бъ забыли это.
За этими словами пошли объятія, и Гуго былъ тронутъ: онъ еще не привыкъ къ языку придворныхъ и счелъ себя обязаннымъ честью отвѣчать ему отъ всего сердца на эти притворныя увѣренія въ дружбѣ.
Коклико высказалъ ему по этому поводу свое удивленье.
— Какъ странно идетъ все на свѣтѣ! сказалъ онъ. Я бы готовъ головой поручиться, что вы терпѣть не можете одинъ другаго, а вотъ вы напротивъ обожаете другъ друга,
— Какъ же я могу не любить графа де Шиври, который такъ любезенъ со мной?
— А отчего же онъ сначала внушалъ вамъ совсѣмъ другое чувство?
— Да, признаюсь, во мнѣ было что-то похожее на ненависть къ нему; потомъ я долженъ былъ сдаться на доказательства дружбы, которыя онъ безпрерывно давалъ мнѣ. Знаешь ли ты, что онъ отдалъ въ мое распоряженіе свой кошелекъ, свой гардеробъ, кредитъ, все, даже свои связи и свое вліяніе въ обществѣ, почти еще не зная меня, черезъ какихъ-нибудь двѣ недѣли послѣ нашей первой встрѣчи?
— Вотъ оттого-то именно, графъ, я и сомнѣваюсь! Слишкомъ много меду, слишкомъ много! Я ужь такой болванъ, что никакъ не могу не вспомнить о силкахъ, что разставляютъ на птичекъ… Онѣ, бѣдныя, ищутъ зерна; а находятъ смерть!
— Э! я еще пока здоровъ! сказалъ Гуго.
Дня два спустя, Цезарь отвелъ въ сторону Лудеака.
— Мѣсто мнѣ не нравится, сказалъ онъ: я всегда думалъ, что Парижъ именно такой уголъ міра, гдѣ всего вѣрнѣй можно встрѣтить средство отдѣлаться отъ лишняго человѣка, вотъ по этому-то мы скоро и уѣдемъ отсюда.
— Одни?
— Э, нѣтъ! герцогиня д'Авраншъ намъ первая подаетъ сигналъ къ отъѣзду. У меня есть друзья при дворѣ и одинъ изъ нихъ — вѣрнѣй, впрочемъ, одна — говорила королю, по моей просьбѣ, что крестница его величества ужь слишкомъ зажилась у себя въ замкѣ; она-то и подсказала ему мысль вызвать ее отсюда.