Послѣ сцены наканунѣ ея отъѣзда въ Парижъ, оставшись съ глазу на глазъ со своими мыслями, она сильно покраснѣла, вспомнивъ прощанье съ Гуго, вспомнивъ, какъ у нея, подъ вліяніемъ поздняго часа и вѣянія молодости, вырвалось почти признаніе, потому что развѣ не признаніемъ былъ отмѣченный ногтемъ стихъ изъ Конелева Сида?
Какъ! она, Орфиза де-Монлюсонъ, герцогиня де-Авраншъ, покорена какимъ-то дворянчикомъ изъ изъ Гасконьи! Она, которой поклонялась вельможи, бывшіе украшеніемъ двора, въ одно мгновенье связала себя съ мальчикомъ, у котораго только и было за душой, что плащъ да шпага! гордость ея возмущалась и, сердясь на самое себя, она давала себѣ слово наказывать дерзкаго, осмѣлившагося нарушить покой ея. Но если онъ и выйдетъ побѣдителемъ изъ указанной ею борьбы, — онъ самъ еще не знаетъ, какими усиліями, какими жертвами принется ему заплатить за свою побѣду.
Съ первыхъ же дней, Орфиза доказала Гуго, какая перемѣна произошла въ ея планахъ. Она приняла его, какъ перваго встрѣчнаго, почти какъ незнакомаго.
Затерянный въ толпѣ посѣтителей, спѣшившихъ поклониться всеобщему идолу, Гуго почти каждый разъ встрѣчалъ и графа де-Шиври въ отелѣ Авраншъ; но, продолжалъ осыпать его всякими любезностями, тѣмъ не менѣе графъ Цезарь, носившійся въ вихрѣ увеселеній и интригъ, относился къ нему, какъ вельможа къ мелкому дворянину. Но у Гуго было другое на умѣ и онъ не обращалъ вниманія на такія мелочи.
Взобравшись на третій этажъ невзрачной гостинницы, гдѣ Кадуръ нанялъ ему квартиру, онъ предавался угрюмымъ размышленіямъ и печальнымъ заботамъ, которыя легко могли бы отразиться и на его расположеніи духа, еслибъ у него не было хорошаго запаса молодости и веселости, котораго ничто не могло одолѣть.
Орфиза, казалось, совсѣмъ забыла разговоръ съ нимъ наканунѣ отъѣзда изъ Мельера, и какъ будто бы мало было одного ужь этого разочарованія, причины котораго онъ никакъ понять не могъ, — еще и жалкая мина Коклико, состоявшаго у него въ должности казначея, окончательно представляла ему все на свѣтѣ въ самомъ мрачномъ видѣ.
Каждый разъ, какъ Гуго спрашивалъ у него денегъ для какой-нибудь изъ тѣхъ издержекъ, которыя у молодыхъ людей всегда бываюгъ самыми необходимыми, бѣдный малый встряхивалъ кошелекъ какъ-то особенно и нагонялъ на Гуго самьгя грустныя размышленія, изъ туго-набитаго, какимъ этотъ кошелекъ былъ еще недавно, онъ дѣлался легкимъ и жидкимъ, а у Гуго было всегда множество предлоговъ опускать въ него руку, такъ что очень скоро онъ и совсѣмъ долженъ былъ истощиться.
— Графъ, сказалъ ему какъ-то утромъ Коклико, наши дѣла дольше не могутъ идти такимъ образомъ: мы стягиваемъ себѣ пояса отъ голода, а вы все расширяете свои карманы; я сберегаю какой-нибудь экю въ три ливра, а вы берете напротивъ луидоръ въ двадцать четыре франка. Мое казначейство теряетъ голову…
— Вотъ поэтому-то и надо рѣшиться на важную мѣру…. Подай-ка сюда свою казну и высыпь ее на столъ: человѣкъ разсудительный, прежде чѣмъ дѣйствовать, долженъ дать себѣ отчетъ въ состояніи своихъ финансовъ.
— Вотъ, извольте смотрѣть сами, отвѣчалъ Коклико, доставъ кошелекъ изъ сундука и высыпавъ изъ него все передъ Гуго.
— Да это просто прелесть! вскричалъ Гуго, раставляя столбиками серебро и золото. Я, право, не думалъ, что такъ богатъ!
— Богаты!… графъ, да вѣдь едва-ли тутъ остается…
— Не считай, пожалуйста! это всегда накликаетъ бѣду! Бери, сколько нужно изъ кучки и бѣги къ портному; вотъ его адрессъ, данный моимъ любезнымъ другомъ, графомъ де-Шиври, и закажи ему полный костюмъ испанскаго кавалера…. Не торгуйся! Я играю на сценѣ съ герцогиней де-Авраншъ, которая удостоила оставить для меня роль въ одной пасторали, и я хочу своимъ блестящимъ костюмомъ сдѣлать честь ея выбору. Бѣги же!
— Но завтра, графъ? когда пьеса будетъ разъиграна?…
— Это просто значитъ оскорблять Провидѣніе — думать, что Оно такъ и оставитъ честнаго дворянина въ затрудненіи. Вотъ и Кадуръ тебѣ скажетъ, что если намъ суждено быть спасенными, то нѣсколько жалкихъ монетъ ничего не прибавятъ на вѣсахъ, а если мы должны погибнуть, то всѣ наши сбереженія ни на волосъ не помогутъ!