— Ничего нѣтъ легче. Угодно вамъ снять перчатку?
— Вотъ, сказала она, подумавъ съ минуту.
Она подала ему тонкую, гибкую, изящную руку, уходившую въ шелковый рукавъ.
Гуго взялъ ее почтительно концами пальцевъ и, снявъ шляпу и поклонившись, поднесъ къ губамъ. Выпрямившись, онъ сказалъ ей:
— Теперь я долженъ благодарить васъ.
Онъ еще разъ поклонился незнакомкѣ и ушелъ, не поворачивая головы, между тѣмъ какъ она слѣдила за нимъ глазами.
— Э! э! сказала она, человѣкъ съ сердцемъ, а будетъ придворнымъ!
Фраза, которою заключила Орфиза де Монлюсонъ свой разговоръ съ графомъ де Шиври, когда ушелъ отъ нея Монтестрюкъ, заставила сильно задуматься раздражительнаго Цезаря. Онъ хорошо зналъ женщинъ и слѣдовательно зналъ также, что многія изъ нихъ любятъ извѣстную смѣлость въ рѣчахъ и въ поступкахъ. Онъ чувствовалъ, что Гуго, не испугавшись сдѣланнаго Орфизой пріема и ея насмѣшливой улыбки, выигралъ много въ ея мнѣніи. Сверхъ того, онъ выпутался удачно изъ такой бѣды, въ которой другіе могли бы потерять или свободу, или жизнь, и не только ничего не проигралъ, но напротивъ пріобрѣлъ милостивое вниманіе короля. Если онъ вышелъ съ такимъ успѣхомъ изъ положенія труднаго, то чего нужно было ожидать отъ такого человѣка, когда ему подуетъ попутный вѣтеръ?
Правда, у графа де Шиври былъ всегда подъ рукой Бриктайль, взбѣшенный пораженіемъ и дорожившій теперь жизнью только для того, чтобъ употребить ее на борьбу съ Монтестрюкомъ всегда и гдѣ бы то ни было; но еще долго, проколотый насквозь, онъ пролежитъ въ постели и не будетъ въ силахъ что нибудь предпринять. А когда этотъ былъ побѣжденъ, то ужь никого другого нельзя было и выпустить на гасконца съ какой — нибудь надеждой на удачу; надо ждать, а пока принять мѣры, чтобы бороться тѣмъ оружіемъ, которое доставляли ему имя и общественное положеніе.
Теперь надо было смотрѣть на герцогиню д'Авраншъ, какъ смотритъ полководецъ въ военное время на крѣпость. Нельзя ужь было надѣяться, что она поднесетъ ему ключи отъ своего сердца на серебряномъ блюдѣ, счастливая, что должна сдаться по первому требованію. Надо было вести осаду, правильную осаду, въ которой необходима и система, и ловкость; надо было копать траншеи, подводить мины. Графъ де Монтестрюкъ нашелъ неожиданнаго союзника въ особѣ короля. Почему же и графу де Шиври, въ свою очередь, не обратиться тоже къ Людовику XIV, имѣвшему надъ герцогиней особенную, почти неограниченную власть? Наскоро разобранная мысль эта показалась ему недурною.
Оставалось только выполнить ее искусно, но съ этой стороны Цезарь былъ обезпеченъ. Нѣсколько минутъ размышленія показали ему, какимъ способомъ надо приступить къ королю, характеръ котораго онъ зналъ отлично, и какую выгоду можно извлечь изъ этого плана для своего честолюбія.
Цезарь скоро добился случая явиться къ королю и, приблизившись къ нему съ видомъ глубочайшей почтительности, онъ сказалъ:
— Государь! я желалъ выразить вашему величеству свое опасеніе, что едва ли не навлекъ на себя вашего неудовольствія.
— Вы, графъ де Шиври?
— Увы! да, государь… Я осмѣлился поднять глаза на особу, которую доброта вашего величества осѣняетъ своимъ покровительствомъ.
— О комъ вы говорите?
— О графинѣ де Монлюсонъ… Я предавался съ упоеніемъ очарованіямъ ея прелестей, какъ вдругъ вспомнилъ, что она связана съ вашимъ величествомъ такими узами, которыя для меня священны. Быть можетъ, по незнанію я шелъ противъ намѣреній моего государя. За моею любовью наступило раскаяніе и я далъ себѣ клятву, что, если я имѣлъ несчастье навлечь на себя немилость вашего величества, позволивъ себѣ мечтать объ особѣ, на которую вы имѣете, можетъ быть, другіе виды, то пусть сердце мое обливается кровью до конца моей жизни, но я откажусь отъ этой любви. А у ногъ короля ожидаю своего приговора… Повиноваться ему я сочту такимъ же священнымъ долгомъ, какимъ счелъ и признаніе въ моей винѣ.
Эта рѣчь, въ которой было разчитано каждое слово, понравилась Людовику XIV, который уже стремился рѣшать своей властью всякое дѣло; она льстила его необузданной страсти къ владычеству надъ всѣмъ и надъ всѣми. Онъ улыбнулся милостиво и отвѣчалъ;
— Вы рождены отъ такой крови, съ которою можетъ соединиться, не унижая себя, графиня де Монлюсонъ, хотя она и возведетъ въ герцоги того, кого изберетъ ея сердце. По этому разрѣшаю думать вамъ объ ней. Вы имѣете мое королевское позволеніе.
— Чтобы графиня де Монлюсонъ не подумала, что я поддаюсь тщеславію и дѣйствую подъ вліяніемъ слишкомъ высокаго мнѣнія о самомъ себѣ, ваше величество, не разрѣшите-ли мнѣ также повторить ей слова, которыя я имѣлъ счастье выслушать изъ устъ вашихъ и за которые я не нахожу словъ благодарить моего государя?
— Мое позволеніе даетъ вамъ всѣ права.
Это было гораздо болѣе, чѣмъ графъ де Шиври смѣлъ ожидать: Людовикъ XIV почти самъ далъ ему слово.
— Теперь не одного ужь меня встрѣтитъ этотъ проклятый Монтестрюкъ между собой я Орфизой де Монлюсонъ, сказалъ онъ себѣ, но и самаго короля! У него выдался счастливый день; мой день, надѣюсь, будетъ рѣшительнымъ.
XXII
Кто сильнѣе?
Гуго не видѣлся съ маркизомъ де Сент-Эллисъ съ того вечера, какъ онъ подалъ ему такъ неожиданно помощь въ улицѣ дез-Арси.
На слѣдующій же день послѣ встрѣчи съ дамой въ черной маскѣ въ окрестностяхъ Люксамбура, онъ пошелъ отъискивать маркиза по адрессу, сообщенному имъ при разставаньи.
Выпутался-ли онъ, по крайней мѣрѣ, изъ бѣды? Когда Гуго вошелъ, маркизъ мѣрялъ комнату взадъ и впередъ и такъ и сыпалъ восклицаніями, изъ которыхъ можно было заключить, что онъ здоровъ, но въ самомъ скверномъ расположеніи духа.
— Что тебя такъ сильно злитъ? спросилъ Гуго: самъ чортъ не шумитъ такъ, попавши въ святую воду!… Вѣдь не раненъ, надѣюсь?
— Что значитъ такой вздоръ въ сравненіи съ тѣмъ, что со мной случилось? Всякая рана показалась бы мнѣ счастьемъ, блаженствомъ раздушенной ванны! Знаешь ли, что со мной было послѣ твоего отъѣзда изъ Арманьяка?
— Никакого понятія не имѣю.
— Такъ слушай же. Какъ то разъ, помнишь, злая судьба привела меня въ Тулузу; тамъ я встрѣтился съ одной принцессой… Что сказать тебѣ объ ней? Фея, сирена… Калипссо! Цирцея! Мелюзина!… Однимъ словомъ — чудо! Но къ чему рисовать тебѣ ея портретъ?… Ты зналъ ее въ Сен-Сави, куда она пріѣзжала по моей убѣдительнѣйшей просьбѣ.
— Короче, принцесса Леонора Маміани?
— Она самая. Само собой разумѣется, какъ только я увидѣлъ ее, я влюбился безумно; у меня вѣдь сердце такое нѣжное, это ужь у насъ въ породѣ… Чтобы понравиться ей, я пустилъ въ ходъ всѣ тайны самой утонченной любезности. Но у нея, видно, камень въ груди: ничто не помогло! Въ одно утро она меня покинула безъ малѣйшаго состраданія къ моему отчаянію, но позволила однакожь пріѣхать въ Парижъ, куда она направлялась не спѣша, съ роздыхами.
— Короче, мой другъ, пожалуйста покороче! Я помню, что разъ утромъ я встрѣтилъ тебя, какъ ты отправлялся на поиски, точно римлянинъ за сабинкой. Помню также, что ловкій ударъ шпагой положилъ конецъ твоей одиссеѣ въ окрестностяхъ Ажана, и ты былъ принужденъ искать убѣжища подъ крышей родоваго замка, гдѣ, помнится, я тебя оставилъ. Потомъ?
— Говоритъ какъ по книгѣ, разбойникъ! Потомъ, спрашиваетъ ты? Ахъ, мой милый Гуго! только что я выздоровѣлъ и сталъ-было готовиться къ отъѣзду къ моей прекрасной принцессѣ, какъ явилась въ нашихъ мѣстахъ одна танцовщица, совсѣмъ околдовала меня и я поскакалъ за ней въ Мадридъ… Навѣрное, ее подослалъ самъ дьяволъ!
— Не сомнѣваюсь. А потомъ?
— Замѣть, что танцовщица была прехорошенькая, и потому я поѣхалъ вслѣдъ за ней изъ Мадрида въ Севилью, изъ Севильи въ Кордову, а изъ Кордова — въ Барселону, гдѣ наконецъ одинъ флорентійскій дворянинъ уговорилъ ее ѣхать съ нимъ въ Неаполь. Моя цѣпь разорвалась и у меня не было другой мысли, какъ увидѣть снова мою несравненную Леозору, и вотъ я прискакалъ въ Парижъ чуть не во весь опоръ.
— Видѣлъ самъ, видѣлъ! Ты еще былъ верхомъ, какъ появился ко мнѣ на выручку!
— Бѣгу къ ней, вхожу, бросаюсь къ ея ногамъ и разражаюсь страстью! Скала, мой другъ, вѣчно скала!… А что ужаснѣй всего — она явилась передо мной еще прелестнѣй, чѣмъ прежде… Я умру, навѣрное умру. Неправда-ли, какъ она прекрасна?