Еслибы Гуго носился поменьше въ облакахъ, когда возвращался въ восторгѣ изъ отеля Авраншъ въ отель Колиньи, онъ могъ бы замѣтить, что за каждымъ его шагомъ слѣдитъ по пятамъ какой-то плутъ, не теряя его ни на одну минуту изъ виду.
Этотъ шпіонъ, хитрый какъ обезьяна и лукавый какъ лисица, былъ преданнымъ слугой графини де Суассонъ и любилъ особенно разныя таинственныя порученія. Онъ былъ домашнимъ человѣкомъ въ испанской инквизиціи, секретаремъ одного кардинала въ Римѣ, агентомъ свѣтлѣйшей венеціанской республикѣ, наемнымъ убійцей въ Неаполѣ, лакеемъ въ Брюсселѣ, морскимъ разбойниковъ, а въ послѣднее время — сторожемъ въ генуэзскомъ арсеналѣ, гдѣ чуть не занялъ мѣста своихъ подчиненныхъ. Карпилло очень нравилась служба у графини.
Когда женщина съ характеромъ Олимпіи вступала на какой-нибудь путь, она шла до самаго конца, не останавливаясь ни передъ какими недоумѣніями совѣсти, ни передъ какими преградами. Брискетта не ошибалась: то, что гордая обергофмейстерина королевы называла измѣной, нанесло жестокую рану самолюбію фаворитки. Предупрежденная, еще при началѣ своей связи съ Монтестрюкомъ, о любви его къ герцогинѣ д'Авраншъ, она сначала взглянула на это открытіе, какъ на неожиданный случай развлечься немного отъ постоянныхъ интригъ и происковъ, обремѣнявшихъ жизнь ея. Размышленіе пришло уже послѣ разрыва, подъ вліяніемъ раздраженія и она принялась разбирать все, до послѣдней тонкости, всѣ признаки, всѣ вѣроятности, собирать въ памяти малѣйшіе поступки и слова, подвергать ихъ подробнѣйшему анализу, подобно тому, какъ алхимикъ разлагаетъ въ своемъ тиглѣ какое нибудь вещество, чтобъ добраться до его составныхъ элементовъ.
Цѣлымъ рядомъ выводовъ она пришла къ вопросу, не была-ли она просто игрушкой интриги, имѣвшей цѣлью — начальство надъ венгерской экспедиціей, а средствомъ — волокитство графа де Шаржполя? Но если послѣдній не былъ ослѣпленъ видѣньемъ будущаго, которое могло ему доставить милость такой высокопоставленной женщины, какъ графиня де Суассонъ, то, значитъ, у него въ сердцѣ было такое честолюбіе, котораго ничто не могло преодолѣть.
Мысль объ этомъ пришла Олимпіи въ голову въ самую ночь разрыва съ Гуго и имя графини де Монлюсонъ, какъ мы видѣли попало ей на уста почти случайно. Гордый отвѣтъ Гуго, которому она пожертвовала всѣмъ, превратилъ эту догадку ревности въ полную увѣренность. Но ей нужны были доказательства, и она поручила Карпилло слѣдить какъ тѣнь за Монтестрюкомъ.
Много ужь значило знать, что онъ дѣлаетъ, но не менѣе необходимо было знать и что онъ думаетъ. Вдругъ ей пришла на намять принцесса Маміани, съ которой графиня де Суассонъ была дружна, какъ съ соотечественницей. Разъ вечеромъ, въ Луврѣ, она поймала на ея лицѣ выраженье такого волненья, но вовсе не трудно было догадаться объ его причинѣ. Кромѣ того, она слышала отъ самой принцессы, что она очень пріятно провела время въ замкѣ Мельеръ, гдѣ и Гуго былъ принятъ герцогиней д'Авраншъ.
Зазвать принцессу къ себѣ было не трудно; при первомъ же случаѣ, Олимпія ее задержала и обласкала, употребивъ весь свой гибкій умъ, все свое искусство на то, чтобъ добиться ея довѣрія. Овладѣвшее Леонорой серьезное чувство, поразившее ее какъ ударъ молніи, предрасположило ее къ измѣнамъ, не потому, чтобъ ей хотѣлось говорить о своей любви, но она просто не могла устоять передъ искушеніемъ слышать имя любимаго человѣка, говорить о томъ, какъ они встрѣтились. Кто зналъ ее во Флоренціи, въ Римѣ, въ Венеціи, блестящую, высокомѣрную, веселую, и кто встрѣтилъ бы ее теперь въ Парижѣ, сурьезную и задумчивую, — тотъ не узналъ бы ея.
Олимпія всего раза два поговорила съ Леонорой и узнала всѣ подробности пребыванія графа де Монтестрюка у Орфизы де Монлюсонъ и между прочимъ странную сдѣлку, устроенную тамъ хозяйкой. Она еще обстоятельнѣй разспросила принцессу и убѣдилась, что цѣлью всѣхъ усилій Гуго де Монтестрюка, мечтой всей его жизни, его Золотымъ Руномъ, однимъ словомъ, была — Орфиза де Монлюсонъ, герцогиня д'Авраншъ.
— Хорошо же! сказала она себѣ; а я, значитъ, была для него только орудіемъ! Ну, когда такъ, то орудіе это станетъ желѣзнымъ, чтобъ разбить ихъ всѣхъ до одного!
ХXVI
Буря въ сердцѣ
Черезъ нѣсколько дней послѣ отъѣзда Монтестрюка, за которымъ такъ скоро послѣдовалъ отъѣздъ Орфизы де Монлюсонъ, принцесса Маміани была приглашена графиней де Суассонъ и застала ее сидящею передъ столомъ. На столѣ, между цвѣтами и лентами, стояло два металлическихъ флакона въ родѣ тѣхъ, въ которыхъ придворныя дамы держали духи, а въ хрустальныхъ чашахъ были золотыя и серебряныя булавки, похожія на тѣ, что закалываютъ итальянки себѣ въ волоса. Олимпія смотрѣла мрачно и сердито.
Она играла, казалось, этими булавками, не вставая при входѣ Леоноры; она сдѣлала ей знакъ сѣсть рядомъ и продолжала опускать дрожащей отъ злобы рукою одну булавку за другой въ флаконы. Онѣ выходили оттуда, покрытыя какою-то густою сверкающей жидкостью, какъ будто жидкимъ огнемъ.
— Что это, вы меня позвали любоваться этими булавками? спросила принцесса, протягивая руку, чтобъ взять одну изъ булавокъ, сверкавшихъ въ хрустальной чашѣ.
Графиня схватила ее за руку и сказала:
— Эти булавки убиваютъ… берегитесь!
— Что это за шутка? продолжала принцесса, пораженная однакожь свирѣпымъ выраженіемъ лица и сжатыхъ губъ Олимпіи.
— Хотите доказательствъ? вскричала послѣдняя. — Это будетъ и коротко, и нетрудно; будетъ стоить только жизни вотъ этому попугаю.
И пальцемъ она указала на прекраснаго, бѣлоснѣжнаго попугая съ золотымъ хохломъ, болтавшагося на насѣстѣ.
Потомъ, улыбаясь и взявъ въ одну руку изъ чаши конфекту, а въ другую — золотую булавку, она позвала птицу. Пріученный ѣсть сладости изъ рукъ графини, попугай прыгнулъ на столъ и съ жадностью вытянулъ шею. Между тѣмъ какъ онъ бралъ лапой конфекту и подносилъ ее въ ротъ, Олимпія нѣжно гладила его по гладкимъ перьямъ и слегка уколола ему шею концомъ спрятанной въ рукѣ булавки.
— Вотъ посмотрите теперь, что будетъ! сказала она Леонорѣ.
Попугай даже не вздрогнулъ; ни одна капля крови не оросила его бѣлыхъ перьевъ. Его рубиновые глаза блестѣли по прежнему, а крѣпкимъ клювомъ онъ ломалъ на мелкіе кусочки полученную конфекту и глоталъ ихъ съ наслажденіемъ. Прошло двѣ, три минуты. Вдругъ онъ весь вздрогнулъ, ступилъ одинъ шагъ, раскрылъ крылья, упалъ и не двинулся.
— Посмотрите, продолжала Олимпія, толкая бѣднаго попугая къ принцессѣ: онъ мертвъ!
Леонора подняла теплое еще тѣло; голова и лапы висѣли безъ движенія.
— Ахъ! это ужасно! воскликнула она.
— Совсѣмъ нѣтъ — это полезно, Когда вы вошли, я думала, какія услуги могутъ оказать эти хорошенькія булавки? Онѣ разомъ и украшеніе, и оружіе. Ничто не можетъ измѣнить тонкаго яда, прилипшаго къ ихъ острію, ни время, ни сырость: онъ всегда вѣренъ и всегда надеженъ.
Принцесса взяла булавки и смотрѣла на нихъ съ любопытствомъ и со страхомъ.
— Не всѣ смертельны, какъ та, которую я сейчасъ пробовала надъ попугаемъ, прибавила графиня де Суассонъ. Золотыя убиваютъ, а серебряныя только усыпляютъ. Однѣ поражаютъ вѣрнѣй шпаги и не оставляя слѣда; другія производятъ летаргическій сонъ, отъ котораго ничто не можетъ разбудить, ни движенье, ни шумъ: жизнь будто пріостановлена на длинные часы.
Она взглянула на принцессу и спросила съ полуулыбкой:
— Не хотите-ли этихъ булавокъ?
— Я? зачѣмъ?
— Кто знаетъ?… Мало-ли что можетъ случиться?… Можетъ быть, когда-нибудь онѣ вамъ и пригодятся. Вотъ онѣ; возьмите! у какой женщины не бываетъ проклятыхъ часовъ, когда она хотѣла бы призвать на помощь забвеніе!
— Вы, можетъ быть и правы…. Если я попрошу у васъ двѣ булавки, вы мнѣ дадите?
— Берите хоть четыре, если хотите.
Она подвинула хрустальныя чаши къ принцессѣ, которая скоро выбрала одну булавку золотую и одну серебряную и воткнула ихъ себѣ въ волосы.
— Благодарствуйте, сказала она.
Между тѣмъ какъ она отодвинула отъ себя чашу, удивляясь сама, что приняла такой странный подарокъ, Олимпія стучала ногтями дрожащихъ пальцевъ по столу.