— Неугодно ли взглянуть? сказалъ онъ капитану, показывая на полный выборъ разнаго оружія, наваленнаго на полу и развѣшаннаго по стѣнамъ.
— Вотъ наши обноски. Вступая въ залу Вѣнчаннаго Быка, мы обыкновенно закладываемъ ихъ хозяину, который поставляетъ намъ вино и живность до тѣхъ поръ, пока какой нибудь господинъ не возьметъ насъ къ себѣ на службу… Хозяинъ — и полный наслѣдникъ всѣхъ, кто погибаетъ въ стычкахъ,
— Должно быть, честный человѣкъ, проворчалъ Карпилло.
— И такъ, считая съ этого вечера, вы принадлежите мнѣ, а вотъ на что и покутить сегодня ночью, сказалъ капитанъ, бросая на столъ нѣсколько монетъ… Каждое утро собираться здѣсь и ждать моихъ приказаній… По первому сигналу — надѣвать казакины и цѣплять шпаги.
— Ура, капитану! крикнула вся толпа, бросаясь въ погреба и на кухню.
Капитанъ д'Арпальеръ поклонился величественно и вышелъ, провождаемый восторженными криками, отъ которыхъ дрожали закоптѣлыя стѣны Вѣнчаннаго Быка.
— Ты видишь, сказалъ онъ Карпилло, эти волки — что твои ягнята!
И, вернувшись къ графу Шиври, онъ доложилъ:
— Когда будетъ вамъ угодно, графъ, я готовъ!
XXX
Мина и контрмина
Мы разстались съ маркизомъ де Сент-Эллисъ, когда онъ, въ бѣшенствѣ посылая ко всѣмъ чертямъ Гуго де Монтестрюка, убирался обогнать его на зальцбургской дорогѣ. Отъ скорой ѣзды онъ еще больше выходилъ изъ себя и отъ нечего дѣлать разсыпался въ ругательствахъ.
— Славнаго молодчика, нечего сказать, предпочла мнѣ! говорилъ онъ, стегая до крови бѣдную лошадь свою хлыстомъ… Молодъ, говорятъ, и красавецъ… Велика важность!.. Что-жь я, старъ и неуклюжъ, что ли?.. А откуда онъ явился, позвольте спросить? Что, у него хоть два или три предка сложили голову въ Палестинѣ отъ меча сарацинъ, или хоть одинъ палъ въ битвѣ при Бувинѣ? Дворянство-то у него вчерашнее, а туда же гоняется за принцессами, дерзкій мальчишка!.. И что за предательство!.. Вѣдь я отъ него не прятался со своими мученьями! Еще далъ лучшаго жеребца съ конюшни для дурачества! А какъ ловко напалъ я на мошенниковъ, чтобъ его выручить! И вотъ въ благодарность онъ, съ перваго же разу, отнимаетъ у меня инфанту!.. Ну, ужь только бы догнать мнѣ ее! Какъ она ни кричи тамъ себѣ, а я ужь ея не выпущу и весь свѣтъ объѣду съ нею!
Съ криками, съ бранью, съ проклятіями онъ скакалъ себѣ да скакалъ, какъ вдругъ, разъ вечеромъ, при заходѣ солнца и при выѣздѣ изъ бѣдной деревеньки, нагналъ карету, лежащую на боку по середи дороги: одно колесо было на воздухѣ, а другое валялось на землѣ, разбитое на двое. Лошади бились въ упряжи, а ямщики бѣгали отъ одной къ другой, надѣляя ихъ кнутьями и бранью. Изъ кареты слышались нѣжные и жалостные стоны.
Какъ ни сердитъ былъ маркизъ, а растаялъ отъ нѣжнаго голоса и, соскочивъ съ сѣдла, подбѣжалъ къ каретѣ, открылъ дверцу и вытащилъ заплаканную женщину. При первомъ взглядѣ на него, она вскрикнула;
— Какъ! это вы, маркизъ де Сентъ-Эллисъ!
— Принцесса Маміани!
— Ахъ! милый маркизъ, само Небо васъ посылаетъ!
— Нѣтъ, принцесса, нѣтъ, совсѣмъ не Небо, а развѣ бѣшенство.
Онъ отступилъ шагъ назадъ и, не спуская съ нея глазъ, началъ такъ:
— Осмѣльтесь признаться, зачѣмъ вы ѣдете въ Зальцбургъ? Попробуйте отречься, что не для того, чтобъ встрѣтиться съ графомъ де Монтестрюкъ? Достанетъ-ли у васъ смѣлости сказать, что вы не назначили ему тамъ свиласья?
— Да сознаюсь же, напротивъ, сознаюсь!
— Какъ! сознаетесь? и мнѣ, Гаспару-Генриху-Готфриду де Сент-Эллисъ?…
— Да, безъ сомнѣнья… кому-жь и сознаться, какъ не вамъ, его другу, его лучшему другу?
— Я - другъ его?… никогда! я терпѣть его не могу!
Услышавъ это, принцесса зарыдала и, ломая руки, воскликнула въ отчаяньи:
— Но чтожь со мной будетъ, если вы меня здѣсь бросите?… въ незнакомой сторонѣ, безъ всякой помощи, съ опрокинутой каретой!… Каждый лишній часъ грозитъ ему бѣдой.
— И отлично! пусть попадетъ онъ прямо въ адъ, къ сатанѣ!
— Гуго? да что жь онъ вамъ сдѣлалъ? за что это?…
— Какъ! что онъ мнѣ сдѣлалъ? ну, признаюсь, на такой вопросъ только и способна женщина, да еще итальянка! Что онъ мнѣ сдѣлалъ, этотъ проклятый Монтестрюкъ? да спросите лучше, чего онъ мнѣ не сдѣлалъ?
— Что-жь такое?
— Величайшее преступленіе въ моихъ глазахъ: онъ васъ любитъ!
— Онъ? О! если бъ то Господь далъ, чтобъ такъ было!… тогда дѣла не были бы въ такомъ отчаянномъ положеніи!
Тутъ гнѣвъ маркиза перешелъ всѣ границы.
— Вы жалуетесь, что онъ васъ не любитъ! Какая неслыханная смѣлость! А посланная въ Мецъ записка, въ которой вы говорите такимъ нѣжнымъ языкомъ? А требованье, чтобъ онъ поспѣшилъ въ Зальцбургъ къ предмету своей страсти? Наконецъ самое присутствіе ваше здѣсь, на этой дорогѣ — не лучшее-ли доказательство цѣлой цѣпи предательства и измѣны, которыя бѣсятъ меня и вопіютъ о мщеніи?
Принцесса смотрѣла на маркиза заплаканными глазами.
— Что вы тамъ говорите о мщеніи? сказала она жалобно, никогда вы не съумѣете отомстить мнѣ такъ, какъ судьба уже мститъ… Увы! вы обвиняете Монтестрюка въ любви ко мнѣ, а онъ весь занятъ мыслью — понравиться другой! И для этой-то другой, для графини де Монлюсонъ, я скачу во весь опоръ середи Германіи! Обожаемой его Орфизѣ грозитъ страшная опасность. Я знаю, что лишиться ея — для него хуже, чѣмъ умереть, и вотъ я ѣду спасать ее…
— Вы?
— Да, я! Еслибъ мнѣ сказали прежде, что я сдѣлаю когда-нибудь то, что теперь дѣлаю, — я бы ни за что не повѣрила! Я не обманываю васъ, а говорю, какъ оно есть на самомъ дѣлѣ. Любовь къ вашему другу — не качайте такъ свирѣпо головой, онъ вашъ другъ и будетъ вашимъ другомъ, такъ нужно любовь эта меня совсѣмъ переродила. Я ужь и не знаю, право, что за сердце у меня въ груди. Я вытерпѣла всѣ муки ревности, я плакала, я умоляла, я проводила безсонныя ночи, я томилась по цѣлымъ часамъ, я призывала смерть, не имѣя духу сама искать ея, — и вотъ послѣдствія всего этого! Какая-то неодолимая сила вынуждаетъ меня посвятить ему всю жизнь мою. Мнѣ бы слѣдовало бросить на гибель соперницу, я бы должна была ее ненавидѣть всѣми силами души, отдать ее, беззащитную, такому человѣку, который ни передъ чѣмъ не отступитъ. Нѣтъ! не могу! Дѣло не въ ней, а въ немъ! понимаете?
Маркизъ де Сент-Эллисъ ходилъ взадъ и впередъ по дорогѣ, слушая Леонору, кусая свои усы, пожирая ее глазами, волнуясь между гнѣвомъ и жалостью, но сильнѣй всего поддаваясь удивленью.
— Что вы тамъ разсказываете? вскричалъ онъ наконецъ, вы говорите, что любите его, а онъ васъ не любитъ?
— Къ несчастью, именно такъ.
— Да что онъ, слѣпъ, что-ли, скотина?
— Увы! совсѣмъ не слѣпъ: у него вѣдь есть же глаза для графини де Монлюсонъ!
— И это для нея вы пустились теперь въ путь?
— Вы сами это скоро увидите, если только поможете мнѣ теперь.
— Что же надо дѣлать?
Принцесса подскочила и, взявъ обѣ руки маркиза, сказала въ порывѣ радости:
— Ахъ! я вѣдь знала, что вы меня послушаете и что мой голосъ найдетъ отголосокъ въ вашемъ сердцѣ!
— Я пока ничего еще не обѣщалъ… Объяснитесь, пожалуйста…
— Графиня де Монлюсонъ поѣхала въ Вѣну единственно для того, чтобъ быть поближе къ графу де Монтестрюку…
— Что, развѣ она его тоже любитъ?
— А вы этого не знали?
— Значитъ, весь свѣтъ его любитъ, разбойника?
— Человѣкъ, который желаетъ его только за богатство и за титулъ, рѣшился воспользоваться случаемъ, чтобъ похитить ее…
— Вотъ это очень мило!
— А что совсѣмъ ужь не такъ мило, такъ это — пользоваться беззащитностью одинокой женщины, съ слабостью, довѣрчивостью, чтобъ принудить ее, хоть бы силой, не имѣть другаго прибѣжища, какъ къ состраданію похитителя.
— Тьфу, какая мерзость! ну, моя страсть къ приключеніямъ не доходитъ до такихъ подвиговъ.
— Я никогда въ этомъ не сомнѣвалась…
— А какъ зовутъ этого ловкаго человѣка?
— Графъ де Шиври. Онъ ускакалъ впередъ; онъ ужь теперь, можетъ быть, въ Зальцбургѣ и, повѣрьте, ни передъ чѣмъ не остановится, лишь бы добиться своей цѣли. Именно для того я и собралась вдругъ ѣхать къ ней, чтобъ предупредить, предостеречь ее отъ этого страшнаго Цезаря… чтобъ помочь ей и вырвать у него изъ когтей,