Граф де Шиври начинал терять терпение, но, все еще сдерживая себя, обратился к обществу:
— Что вы скажете, господа, об этих словах? Не правда ли, видно, что граф де Монтестрюк приехал издалека?
На этот раз Гуго переменил тон и, возвысив голос, ответил, бросая вокруг огненные взгляды:
— Эти слова, граф, достойны хорошего дворянина, и дворянин этот, откуда бы он ни приехал, готов предложить бой каждому, кто встанет ему поперек дороги, на кинжалах или на шпагах.
Шиври сделал шаг вперед; Орфиза де Монлюсон остановила его жестом и сказала:
— Я дала слово графу де Шаржполю и сдержу его.
Она окинула взглядом все общество и спросила с кокетством и в то же время с достоинством:
— Вы требуете, граф, права посвятить мне жизнь и доказать мне вашу любовь преданностью?
— Да, герцогиня, и за то, чтобы назвать вас графиней де Монтестрюк, женой моей, я готов отдать всю свою кровь до последней капли.
Пока он говорил, принцесса дрожащей рукой обрывала цветы в своем букете и бросала их на пол. Шиври побледнел страшно. Его удивляло, как это человек, позволивший себе при нем такую дерзость, еще стоит на ногах; он собирался разразиться гневом, но шевалье де Лудеак пробрался к нему и прошептал ему на ухо:
— Если не уступишь, берегись: она готова на полный разрыв.
Услышав эти слова, граф де Шиври внезапно изменил позу и тон и воскликнул весело:
— Кажется, вы говорили сейчас, любезный граф, о кинжалах и шпагах? Э! Боже милостивый!.. Эти страсти давно уже вышли из моды! Неужели там у вас в Арманьяке этого не знают? Но уверяю вас честью, никто при дворе не выходит теперь на дуэль, как случалось прежде. Вместо того чтобы ломать копья или рубить друг друга секирами и подвергать царицу турнира вынужденной необходимости отдать свою руку калеке, теперь сражаются умом, хорошими манерами и предупредительностью. Теперь уже не хватаются за оружие при каждом случае — это свойственно только людям грубым, а люди со вкусом доказывают свою любовь вежливостью, деликатными поступками, внимательностью, уважением, постоянством. И настает день, когда дама отвечает взаимностью тому, кто сумел ей понравиться… не так ли, милая кузина?
Орфиза де Монлюсон слушала эту речь с удивлением и удовольствием. Она знала графа де Шиври и знала, что он не слишком-то уступчив. Была минута, что она боялась по сорвавшемуся у него жесту, что вот-вот последует вызов. Ей было хорошо известно, как он страшен со шпагой в руке, и она, сама не отдавая себе в этом отчета, боялась за жизнь графа де Монтестрюка. Когда Шиври обратился к ней, она весело наклонила голову и ответила:
— Согласна ли я с вашим мнением, любезный кузен? Совершенно!.. И чтобы доказать это на деле, так как вы оба, господа, — вы, граф де Шиври, уже целый год, а вы, граф де Монтестрюк, всего лишь двое суток — делаете мне честь вашим вниманием, то я даю вам обоим три года сроку: мне сейчас восемнадцать лет, а когда исполнится двадцать один, вы оба возвратитесь сюда и если сочтете себя вправе просить моей руки — а я ценю себя очень высоко, — ну, господа, тогда посмотрим!
Эти слова произвели на графа де Шиври ужасное действие. Высказанные при маркизе д’Юрсель, которая пользовалась почти правами опекунши, так как одна представляла всю родню герцогини, да еще и при двадцати свидетелях, они получали цену настоящего обязательства. Кроме того, граф хорошо знал упорный характер своей кузины. По какой-то страной фантазии герцогиня обращала в серьезное дело такой эпизод, который, по его понятиям, был просто мимолетным капризом! И какой же горькой и глубокой ненавистью наполнилось теперь его сердце к тому, кто стал причиной такого оскорбления!
— Вы согласны? — вдруг спросила Орфиза, взглянув на Гуго.
— Согласен, — ответил Гуго серьезно.
Все взоры обратились на графа де Шиври. Он позеленел, как мертвец. Граф хорошо понимал, какой удар ему нанесли: отсрочка на три года, ему, который еще накануне был так уверен в успехе, и из-за кого же? Из-за едва знакомой личности! Но если с первого же дня ему встречаются такие препятствия, то что же будет через месяц, через год? Граф сжимал эфес шпаги, кусая себе губы. Само его молчание служило уже знаком, как важна настоящая минута. Все окружающие задержали дыхание.
— Вы заставляете меня ждать, кажется? — сказала Орфиза звонким голосом.
Шиври вздрогнул. Надо было решаться, и решаться немедленно. Мрачный взор его встретил взгляд Лудеака, в котором читались просьба и предостережение; почтительно поклонившись, он выговорил наконец с усилием: