И мы опять пьем. За стариков пьем, за Киев, за Берлин и еще за что-то, не помню уж что. А кругом все стреляют и стреляют, и небо совсем уже фиолетовое, и визжат ракеты, и где-то совсем рядом наяривает кто-то на балалайке «Барыню».
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.
— Чего там еще?
— Начальник штаба вызывает.
— А ты кто такой?
— Связной штаба.
— Ну.
— Велено всех к восемнадцати ноль-ноль собрать. На КП в овраге…
— С ума спятил!.. Какого лешего. Сегодня выходной, праздник.
— Мое дело маленькое, товарищ лейтенант. Начальник штаба приказал, я и передал.
— Да ты толком объясни. А то приказал, передал… На банкет, что ли, вызывают? По случаю победы?
Связной смеется.
— Северную группировку, слыхал, завтра будут доканчивать на «Баррикадах». Нашу и тридцать девятую бросают туда.
Вот те на!..
Чумак ищет в темноте бушлат, пояс. Шарит по земле. Лисагор отряхивает солому с шинели.
— Валега, сбирай манатки и живо за Гаркушей. Во втором дворе отсюда, в подвале. Раз-два…
Валега срывается.
— Лопаты чтоб не забыл, смотри. — И, повернувшись ко мне: — Ну что ж, инженер, пошли НП копать. С места в карьер — мозоли наращивать.
— Лопат хватит?
— Хватит. Каждому по лопате. Мне, тебе, Гаркуше, Валеге. За ночь сделаем — факт. А может, и в доме где-нибудь пристроимся из окна… Пошли.
На улице слышен зычный чумаковский голос:
— В колонне по четыре… Стр-р-роевым. С места песню… Ша-а-агом марш!
А во взводе у него всего три человека.
Лисагор хлопает меня по плечу:
— Не вышло нам к Игорю твоему сходить. Всегда у нас с тобой так… Завтра придется. Даст Бог, живы останемся.
Где-то высоко-высоко в небе тарахтит «кукурузник» — ночной дозор. Над «Баррикадами» зажигаются «фонари». Наши «фонари», не немецкие.
Некому уже у немцев зажигать их. Да и незачем. Длинной зеленой вереницей плетутся они к Волге. Молчат. А сзади сержантик — молоденький, курносый, в зубах длинная изогнутая трубка с болтающейся кисточкой. Подмигивает нам на ходу:
— Экскурсантов веду… Волгу посмотреть хотят…
И весело, заразительно смеется.
1946
В родном городе
Часть первая
1
Трамваи ходили редко и были так переполнены, что Николай со своей раненой рукой предпочел идти с вокзала пешком. День был яркий, солнечный, и после шести дней тряски в душном эшелоне пройтись по улице было даже приятно.
Дойдя до Владимирской, Николай почувствовал легкое головокружение — он отвык от ходьбы — и присел на ступеньки возле аптеки.
Напротив, через улицу, под козырьком из фанерного листа бойко торговал мороженым и водами веселый, громогласный продавец. Покупатели то и дело подходили к нему.
Николай, посидев, тоже подошел. Продавец дружески подмигнул, указывая глазами на подвязанную руку Николая:
— С фронта небось, товарищ капитан?
Николай кивнул головой.
— Может, тогда кружечку пивца прикажете?
— Нет, не надо.
— А то хорошее, жигулевское.
Продавец был явно расположен разговаривать, но Николай выпил свой стакан воды, расплатился и пошел дальше.
Возле шестиэтажного углового дома Николай остановился. Закурил. Дом был сожжен. Сквозь пустую витрину молочного магазина — еще вывеска сохранилась — видны были груды обгорелого кирпича и на них две застывшие друг против друга кошки, черная и рыжая.
Соседний с угловым, двадцать четвертый номер, тоже был сожжен. На стене у входа еще виднелись надписи, сделанные мелом. Из них только две можно было разобрать: «А. Вайнтрауб живет на М. Васильковской, 16, кв. 3» и «Гуреевы — Жилянская, 6». Остальные за год стерлись.
До войны Вайнтраубы жили в пятнадцатой квартире. Николай их хорошо помнил — муж, жена и восьмилетний мальчик Жора. В обеденный час мамаша высовывалась из окна и кричала на весь двор: «Жо-ора! Жо-ора!» Это длилось очень долго, так как Жора никогда не слышал, а когда слышал — убегал на третий двор. Гуреевых Николай не помнил.