Некоторое время Николай стоял перед домом и, задрав голову, смотрел на пятый этаж. Маленький тополь, росший из трещины балкона, за эти три года так вырос, что стал уже вровень с перилами. Сквозь окна были видны небо и изогнутые железные балки.
Из ворот вышла женщина с корзинкой и торопливо пошла вниз по улице.
«Флигель, вероятно, цел», — подумал Николай и вошел в ворота. Первый флигель был сожжен, второй сохранился. Через весь двор была протянута веревка, на ней сохло белье, а рядом на табуретке сидела старушка и чистила картошку. Николай подошел и спросил довольно спокойно:
— Простите, бабушка, вы и до войны жили в этом доме?
Бабушка вздрогнула и испуганно посмотрела на Николая:
— А?
— Я спрашиваю — вы и до войны жили в этом доме?
— В этом доме? Нет, нет… — Она с испугом смотрела на его перевязанную руку. — Нет, мы в восемнадцатом номере жили. Здесь с ноября только.
— Я о жильцах одних хотел узнать, — сказал Николай и, заметив, что старушка плохо слышит, повторил погромче: — О жильцах спросить хотел…
— Не знаю, не знаю. — Старушка замотала головой. — Мы здесь только с ноября живем, как наши пришли.
Она тревожно глянула на развешанное белье, потом на Николая, словно проверяя, не взял ли он чего-нибудь.
— Не знаю, не знаю… Мы здесь с ноября только живем… — в третий раз сказала она и опять принялась за картошку.
— Вы кого ищете? — раздался за спиной Николая женский голос.
Николай обернулся. Невысокая, очень худая женщина в калошах на босу ногу, с мусорным ведром в руке, внимательно смотрела на него.
— Вы из какой квартиры? — спросила она и поставила ведро на землю.
— Из семнадцатой, — ответил Николай.
— Митясов ваша фамилия?
— Митясов…
Женщина серьезно, без улыбки, смотрела на него.
— Ой-ой-ой, как вы изменились! Такой молоденький были, а теперь… — Она, как и все, посмотрела на его повязку. — Ранены? Да?
— Как видите.
Женщина покачала головой:
— Ужасно как изменились… Просто ужасно. — Она сочувственно покачала головой. — Вот вы меня не узнаете, — (Николай действительно никак не мог ее припомнить), — а я сразу узнала. У вас, я помню, еще собака была.
— Была. Рыжик. Щенок. Ему и года еще не было.
— И ваш сынишка прогуливал ее еще в этом дворе.
— Нет, у нас детей не было. Это не наш сынишка.
— Разве не было? А мне казалось, что был.
— Нет, не было. Это соседский, Смирновых…
Они помолчали. Николай ждал, что женщина еще что-нибудь скажет, но она молчала и только сочувственно, очевидно уже машинально, качала головой.
Подошел мальчик лет восьми и, раскрыв рот, стал смотреть на Николая.
— А про Шуру вы ничего не знаете? — спросил Николай не глядя.
Женщина зачем-то развязала и опять завязала платок на голове.
— Они, кажется, при немцах оставались? — спросила она.
— Оставались. У нее мать больная была.
Женщина почему-то вдруг оживилась:
— Да, да. Старуха умерла. У нее, кажется, рак был.
— А Шура? — спросил Николай.
— Шура? — Женщина задумалась и опять поправила на голове платок. — Шура сейчас здесь не живет. Она на Жилянской, кажется, живет.
— Не… В тридцать восьмом номере вовсе, — сказал мальчик и опять раскрыл рот.
Николай пристально посмотрел на него:
— А ты откуда знаешь, о ком мы говорим?
— Знаю, о тете Шуре, что в семнадцатой квартире жила.
— А теперь, значит, в тридцать восьмом? Ты точно знаешь?
— Точно. С улицы на третьем этаже. Я ей раз помогал дрова нести. У нее тогда рассыпались, а я помог собрать. И нести помог.
— Это четвертый или пятый дом от угла, — сказала женщина. — Там, где примусная мастерская. Теперь я вспомнила, она туда переехала. — И улыбнулась. — Не в мастерскую, конечно, а в дом.
Николай тоже улыбнулся:
— Ну, спасибо, большое спасибо, — и торопливо, точно боясь, что его задержат, зашагал по направлению к улице.
Женщина некоторое время смотрела ему вслед, опять покачала головой, потом взяла свое ведро и, шлепая сваливающимися с ног калошами, пошла к мусорному ящику.
Николай быстро шел вниз по улице и смотрел по сторонам. Прошли мимо две девушки и обернулись. Николай тоже обернулся. Девушки рассмеялись. Николай расправил складки гимнастерки. Она была коротенькая, выцветшая, с наполовину оторванным и засунутым за ремень рукавом. Широкие маскировочные шаровары, рука на перевязи — вид, не совсем обычный для тылового города. Прохожие оборачивались. Николай невольно поймал себя на том, что это ему даже приятно.