Вот и велено Петром Алексеичем Ругодев-Нарву брать. А сказать-то оказалось куда проще, чем сделать…
Бомбардами, что привезли в обозе, этих фельд-цехмейстеров бы взять да по башке приложить. Чтоб легли и не встали. Особливо царевича имеретинского Александра, даром что особа царственная. Где он столько рухляди столетней понабирал? Лафеты частью в дороге изломаны, частью уже на позициях по-разваливались, а многие расседались после первого же выстрела. Пушки да пищали времен той самой несчастливой Ливонской войны, в которую Ижору упустили. Пороха да ядер запасено ровно столько, чтоб с месячишко попалить по шведу и тут же застрелиться. От стыда. Куда Петр Алексеич смотрит? Да знай он, что тут на самом деле творится, не одна голова с плеч бы полетела…
Все же Васька Чичерин, Преображенского полка поручик, догадывался, что ведает Петр Алексеич и о пушках худых, и о припасах малых, и об иноземцах, что королевуса шведского Карла превыше государя русского, коему верой и правдой служить присягали, ставят. Там ведь на одного толкового офицера найдется десять разбойничьих рож, на хлеба русские притащившихся. Ибо в земле своей по ком тюрьма плачет, а по ком и плаха слезы проливает. Государю к морю выйти не терпится, оттого спешит, оттого армия кое-как обучена да обмундирована, оттого и воры в офицерах обретаются. Скорее-быстрее, тяп-ляп, но кое-как армию слепили. Дважды Азов несчастный брали, там этот «тяп-ляп» кровью русской ой как отлился. Так неужто не научились ничему? Видать, иноземным офицерам на русскую кровь плевать, да и свои дворяне ту же болячку подцепили. На нижние чины как на скотину смотрят. Ничего, мол, что мрут солдатики — бабы еще нарожают… Василий, Федоров сын, всякого на войне навидался. Покойничков, в баталии побитых. Повешенных и расстрелянных за разные воровства, своих и чужих. Лежит падаль — рот раззявлен, глаза никем не прикрытые уже бельмами взялись, мухи зеленые жужжат. А на рассвете-то еще живым человеком был… Страшно. Коли смерть так безобразна, помирать вовсе не хочется. Потому Васька, чтоб не быть убиту, убивал сам. И ведь жив еще. Назло всем жив.
— Кто вам сказал, милостивый государь, что эту крепость возможно взять подобным манером?
— Простите, вы о чем?
— О том, что фрунт растянут на семь верст. Войска у нас немало, однако ударь нынче Каролус, беды не оберешься.
— Его величество король Швеции не так быстр, как ему хотелось бы, — язвительно проговорил Гум-мерт, господин второй капитан Бомбардирской роты Преображенского полка, любимец государев. — В восемнадцать лет все мы имеем странную привычку переоценивать свои силы.
— Поговаривают, будто Каролус, несмотря на юные лета, неглуп и весьма горяч. Солдаты шведские его любят, ибо решителен и удачлив. Даст Бог, король саксонский пыл его поумерил. Однако, что если нет? Есть сведения, будто Каролус уже на марше.
— Мой дорогой фельдмаршал, — Гуммерт улыбается еще шире и любезнее, — все это суть эфемерные предположения. Его величество Петр Алексеевич мог быть дезинформирован, ибо кому, как не нам с вами, знать, что такое военная хитрость.
«Кому, как не тебе, стервец, знать, что сведения о Каролусе верны», — первый в истории Российской фельдмаршал, Федор Головин, весьма нелицеприятно помыслил о собеседнике. Помыслить-то он помыслил, но вслух сказал совсем иное.
— Его величество Петр Алексеевич не столь глуп и наивен, чтобы, поверив ложным россказням, тревожиться понапрасну. И наш с вами разговор, дорогой капитан, — Головин проговорил это таким тоном, что сразу дал понять зарвавшемуся немцу, кто тут командующий, — отнюдь не дружеская беседа за добрым кубком, где позволительны иные вольности в обращении.
Будь ты хоть трижды друг царю и пятижды капитан гвардии, фельдмаршальство просто так не вручают. Гуммерту пришлось вытягиваться в струнку, козырять и бегом бежать вон из палатки.
«Однако же сволочь, — подумал фельдмаршал. — И государю ведь не скажи — еще лгуном прослывешь. Верит Петр Алексеич Гуммерту словно брату родному. А я в таком деле и брату бы не стал безоглядно доверяться. Предаст, немчура. Аль продаст — невелика разница…»
Головин далеко не всякого иноземца на государевой службе почитал тайным изменником. Взять хоть генерала Вейде — честный вояка, кому присягнул, за того и жизнь положит. Но — мало таких. Ох, мало. Кто в службе русской только прибыль видит, кто авантюрами всяческими живет и служит любому, чин повыше предложившему, а кто и вовсе подсыл шведский. А как подсыла от честного отличить? И добро бы только иноземцы беспокоили — свои тоже хороши. Пороху подвезли, а ядер с бомбами — хрен… Оттого и болит голова у первого русского фельдмаршала, что кое-кто иной не головой думает, а…тем, чем сидит. За неимением головы.