— Для тебя слишком холодно.
Я перевожу на него взгляд. В конце предложения был почти вопросительный знак.
— Чувак, беспокоишься, что ль за меня? Я несокрушимая. Когда ты о нем узнал?
— Фэйд обнаружил его минут сорок назад. Он проходил мимо церкви минут за десять до этого и она не была еще заморожена. Зато на обратном уже была.
— Так что это самое свежее, из всех виденных нами мест. — Я замечаю, что он не замедляется в церкви, как делал в предыдущих местах. Полагаю, его все-таки подмораживает.
Сделав быстрый и резкий вдох и выдох, хрипя легкими, накачиваюсь адреналином.
— Погнали!
Я мысленно собираюсь, переключаю скорость и вхожу в стоп-кадр.
Холод и кое-что похуже. Этот холод врезается в меня и скручивает, охватывая суставы и кости. Он вгрызается в мускулы и сухожилия, вырывая нервные окончания. Но это самое свежее место из всех и как бы то ни было, но я найду улики. До того как тут начнет подниматься температура и все изменится. Если изменится. Еще столько всего не понятно.
Дрожа, я огибаю это небольшое собрание. Я спотыкалась от холода в других замороженных местах, но впервые дрожу в режиме стоп-кадра. А что, круто, это как будто тело входит в стоп-кадр на молекулярном уровне. Ваши клетки чувствуют, что температура слишком для вас холодна, и мозг заставляет все тело постоянно вибрировать, чтобы выработать тепло. Поэтому я как бы дважды в стоп-кадре, ногами и на молекулярном уровне. Какая же все-таки это удивительная штука — тело.
Сначала я изучаю их лица.
Они замерзли с открытыми ртами, искаженными лицами, крича, так же как те двое в фермерской прачечной. Эти люди тоже видели, как что-то наступает на них. Все, за исключением священника, который испуганно взирал на стоящих перед ним людей, что говорит о том, что чтобы это ни было, оно появилось позади него и появилось быстро, потому, что он не успел повернуть голову. Должно быть, он отреагировал, увидев их лица. Скорее всего это появилось и заморозило одновременно, иначе у него хватило бы время оглянуться себе за спину.
После таких случаев мне становится чуточку лучше, потому что уже дважды люди видели приближение того, чем это ни было. Что означает, у меня есть шанс смотаться, если оно двинется в мою сторону.
— Осторожнее. Наблюдай и дыши, — говорит мне на ухо Риодан. — Собери. Данные. И. Проваливай.
Я смотрю на него, привлеченная тем, как он только что говорил. Вскоре я понимаю почему он останавливался на каждом слове. Его лицо покрывается льдом. Лед трескается, когда он добавляет:
— Торопись. Твою мать. Пошла.
Мое лицо не покрыто льдом. А почему же тогда покрыто его? Не подумав, я протягиваю руку, пытаясь коснуться его, но он отталкивает ее:
— Не смей. Блядь. Ничего трогать. Даже меня.
Лед раскалывается и снова образуется на его лице четыре раза, пока он произносит эти слова.
Смутившись, я со свистом уношусь прочь, очищаю свою голову и стараюсь сосредоточиться на деталях. Понятия не имею, с какого перепугу едва не коснулась его. Моему поведению нет объяснений. Думаю, это все наложенные на меня какие-то заклинания с помощью того «заявления».
Так что же происходит в этих обледеневших местах? Почему так происходит? Действительно ли таким образом к нам проникает какая-то нечеловечески ледяная часть Мира Фейри? Мне понятно, почему Риодан думает именно так. В каждой сцене не появляется ничего, за что можно было бы зацепиться. Я не вижу общего знаменателя. Никто не съеден. Все целы. Тогда почему это случилось? Я считаю, каждое из этих обледеневших мест — сценой преступления. Люди мертвы. А у преступления должен быть мотив. Я ношусь взад и вперед, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек на этот мотив, намек на чей-то разум за этим. Приглядевшись, замечаю ряд мелких ранок, словно от тонких, как иглы, зубов. Они осушили телесные жидкости некоторых захваченных Фейри, считая, что это вкусно? Эта мысль заставляет меня подумать о кое-каких эльфах, которых давно следовало убить. Сделай я это, сейчас у нас с Мак было бы все в шоколаде. Она бы никогда не узнала. До сих пор не пойму, почему я их не убила. Словно спецом старалась, чтобы все раскрылось.
Не вижу никаких признаков повреждений или мерзких игрищ во всем этом.
Потом замечаю ее, и в это мгновение сердце пропускает удар.
— Вот скотина! — восклицаю я.
Мне не настолько противно, когда убивают взрослых, потому что знаю, что у них была жизнь. Он успели пожить. Получили свой шанс. И надеюсь, что погибли сражаясь. Но дети… дети просто убивают меня. Теперь им уже не познать, сколько всего существует сумасшедших, прекрасных, удивительных в мире мест! Они даже не успели испытать приключений.
У нее вообще не было никаких приключений. Она даже не пережила: «Ура, мамочка принесла молочка!»
Одна из женщин держит маленькую девочку с ореолом, прямо как у меня, рыжих кудряшек, устроив ее на сгибе локтя. Малышка зажала в кулачке мамин палец и замерла, уставившись на нее, словно та — самый прекрасный и волшебный ангел на свете. Я тоже такой видела свою маму до того, как все стало… ну, в общем, каким стало.
Со мной начинает твориться нечто безумное, и не понятное, но я начинаю делать то, что делает весь остальной мир, и списываю все на свои гормоны, потому что до начала менструального цикла я была самая крутая из крутых.
Раскиснув, как какая-то зачуханная слабачка, которая покупает на праздники поздравительные открытки, я думаю о маме, и даже притом, что она сделала со мной все те вещи, которые остальные посчитали бы вопиющими, я понимаю, почему она держала меня взаперти. Не было другого выбора, и со всеми финансовыми проблемами, она не всегда была скупа на меня. Она поступила так, чтобы меня уберечь. Я никогда не обвиняла ее за то, что она держала меня в клетке с ошейником.
Я просто хотела, чтобы она, наконец, перестала обо мне забывать.
Но, похоже, скорее всего, она просто старалась забыть обо мне.
Или, может, жалела, что я вообще родилась.
Но между нами не всегда было так. Я помню, как чувствовала себя безумно любимой. Помню, когда все было иначе. Просто никогда уже не могла это вернуть.
И вдруг, все здесь делается таким похожим на эту прочно въевшуюся в мою память и словно отпечатавшуюся на внутренней поверхности век картину, что мне хочется разрыдаться или сотворить нечто безумное, но я сдерживаю чертов крик, и это застывшее мгновение такой болью отдается в моей голове, что я протягиваю руку и касаюсь крошечного кулачка, обернутого вокруг пальца ее мамы, и мое сердце сжимается, а затем образуется нестерпимое ушное давление, с мягким хлюпающим звуком что-то во мне обрывается и внезапно я не могу вдохнуть. И так холодно, словно меня голышом выбросило прямо в открытый космос.
Острыми лезвиями в меня вонзается холод, сдирает заживо кожу, убивает меня, и я покрываюсь льдом.
Холод приобретает новый смысл и когда я уже думаю, что начинаю его воспринимать, как просто некое более сложное состояние, в котором, все же способна существовать, вдруг — внезапно, будто по щелчку пальцев — все меняется, и я вся горю, меня лихорадит, так жарко, так чертовски невероятно жарко, что я начинаю срывать с себя одежду, но и это не могу сделать достаточно быстро, потому что чувствую себя какой-то тупой заторможенной тушей, и неожиданно понимаю, что, каким-то образом я опять утратила суперскорость.
Все из-за того, что я коснулась ее? Поэтому он сказал мне ни к чему не притрагиваться? Неужели если чего-то коснуться, то вылетаешь из ускорения? Откуда ему об этом известно, если это все же так? С ним тоже такое случалось, и не так ли он об этом узнал? Но почему тогда это его не убило?
Тут слишком холодно, в замедленной реальности абсолютный холод — как в просторах космоса.
Я пытаюсь вернуться в стоп-кадр.
Но спотыкаюсь и падаю на колени. Я слишком долго тянула. Момент падения кажется мне немыслимо долгим.