Музыка молотом врезается меня, перемалывая внутренности. Эмоции глубоко ранят, несмотря на все мои усилия отгородиться от них. Такой неприкрытый голод, такое мучительное желание быть нужными и не быть одинокими! Но они идут неверным путем. Я вижу здесь самое настоящее безумие: в «Честер» стекаются в поисках любви. С таким же успехом можно пойти в пустыню, в надежде найти воду.
Они больше бы преуспели, отправившись грабить хозяйственный магазин, повстречав другого мародера за таким же занятием; по крайней мере, они бы знали, что он был ответственным, склонным к добрым намерениям человеком, собирающимся что-то отремонтировать. Или обнесли бы библиотеку! Любой читающий человек, хороший. Нашли бы себе молитвенную группу; они появились по всему городу, как грибы после дождя.
На первый взгляд каждый человек, мимо которого мы проходим, кажется счастливее предыдущего, но я все чувствую: боль, незащищенность, обособленность и страх. Большинство из них все равно переживут ли они эту ночь. Некоторые потеряли стольких близких, что это больше их не заботит. Они живут в брошенных домах и отдельных квартирах в зданиях без телевизоров и лишены способа узнать о нависающих над ними угрозах постоянно изменяющегося мира. Их первобытный инстинкт прост: не спать по ночам одним. Это люди, которые лишь на днях выяснили все, что хотели знать всего лишь мимолетным приоткрытием тайной завесы. Теперь же, лишенные внешних покровов, с пробитой защитой они плыли по течению и их это устраивало.
И я не могу не задаться вопросами…
«Смогу ли я до них достучаться? Смогу ли как-то собрать всех в одно место и указать цель?» При этой мысли чувствую головокружение. Они не ши-видящие… но молодые сильные, и восприимчивые.
Вот женщина танцует, запрокинув свою голову в притворном экстазе, улыбаясь окружающим ее мужчинам и Невидимым. Когда мы проходим мимо, я вижу, что у нее на сердце, словно в секундной вспышке: она считает, что мужчина никогда не полюбит ее, если она не будет постоянно доставлять ему удовольствие. Она уступила свое право быть человеком с индивидуальными потребностями и желаниями, и стала сосудом для выполнения потребностей любовника. Если она будет яркой, как бабочка, и сексуальной, как львица в брачный период то будет желанной.
— Это не любовь, — говорю я, проходя мимо. — Это сделка. Так что смело требуй за нее плату. Получишь хоть что-то взамен.
Раньше я любила классифицировать людей по нумерационной системе: от одного до десяти, насколько они потрепаны жизнью. У нее семерка. Ее сердце можно исцелить, но для этого потребуется исключительно преданный мужчина и вагон времени. Немногим удается достичь исцеления. Еще меньше находят родную душу, как мы с моим Шоном.
Пока поднимаемся на второй уровень, я осматриваю подклубы и вижу Джо, разодетую, как ученица католической школы. Мне не нравится такое богохульство над моей верой и до сих пор неловко от ее решения работать здесь, но она так страстно убеждала меня, решительно настроившись выполнять миссию по сбору информации в этом богатейшем источнике. Она еще не сказала мне ничего, и это заставляет меня чувствовать себя так, словно я бросила ее в эту помойку. Я знаю некоторые вещи о людях: кто и что мы — напрямую зависит от окружения. Среди хороших людей легко быть хорошим. Среди плохих людей легко стать плохим.
Когда мы дальше поднимается вверх по лестнице, я понимаю, что уставилась на подклуб, в котором на официантах лишь облегающие черные кожаные штаны и галстук-бабочка, выставляющие напоказ красивые мускулы под загорелой кожей или, в других случаях, крепкую обнаженную грудь. Здесь работали только те, чья внешность восхищала. Я задохнулась. У одного из официантов великолепная спина и прекрасные длинные ноги. Я могла бы часами наблюдать за его передвижениями. Я женщина и ценю отлично сложенную мужскую фигуру. Я успокаиваюсь, осознав, что Круус не отбил у меня это. Он не настолько меня развратил, чтобы я перестала считать человеческих мужчин привлекательными.
Мой провожатый ведет меня по коридору из гладких стеклянных стен по обе стороны от меня, на которых почти незаметны стыки. Все комнаты здесь построены из двухстороннего стекла. И в зависимости от того, как отрегулировано в них освещение, вы можете либо видеть, что твориться внутри с коридора, либо наоборот — что твориться снаружи, наблюдая из самой комнаты. Дэни описывала мне верхние уровни «Честера», поэтому, была готова к тому, что увижу прозрачный стеклянный пол, но знать о нем и идти по нему — это две огромные разницы. Людей нервирует видеть, что твориться у них под ногами. Но здесь в «Честере» владелец вынуждает вас смотреть под ноги с каждым сделанным шагом. Он — расчетливый человек и к тому же весьма опасный. Поэтому я и приехала сюда сегодня, чтобы определить мой долг, оплатить его и покончить на этом.
Мой сопровождающий останавливается перед, казалось бы, цельной стеклянной стеной и прижимает к ней свою ладонь. Стеклянная панель скользит в сторону, с еле слышным шипением гидравлического механизма. Его массивная рука, подталкивает меня в темную комнату.
— Босс присоединится к тебе через минуту.
Я вижу во всех направлениях, вверх и вниз. Из этого стеклянного орлиного гнезда Риодан изучает свой мир невооруженным глазом и камерой. По периметру комнаты, под самым потолком, в три ряда установлены сотни небольших мониторов. Я просматриваю их. Есть камеры, охватывающие комнаты полностью, почти из каждого ракурса. Есть комнаты, где происходят действия, которые настолько отвратны моей природе, что мой разум отказывается их воспринимать. Это — мир, который я должна изучить, если хочу оставаться лидером своих девочек.
За моей спиной с шуршанием открывается дверь, и я, молча, жду, пока он заговорит. Он этого не делает, и я открываю эмпатические способности, чтобы его почувствовать. В этой комнате кроме меня никого нет. Видимо кто-то открыл дверь, увидел вместо него меня и пошел дальше. Я продолжаю изучать экраны видеонаблюдения, медленно продвигаясь и впитывая лица, действия, сделки. Я должна изучить людей так тщательно, как никогда прежде.
Рука на моем плече вырывает из меня короткий, невольный крик.
Я испуганно разворачиваюсь и оказываюсь прижатой к груди Риодана, в его мягких объятиях. Я бы заговорила, но знаю, что максимум, на что я сейчас способна это только заикаться. В этой комнате никого кроме меня нет. Я не слышала, чтобы дверь открывалась еще раз. Тогда как он здесь оказался?
— Тише, Кэтрин. Я не для того спас тебя от беды прошлой ночью, чтобы причинить вред сегодня.
Я смотрю в нечитабельное лицо. Оно говорит об этом мужчине, что ему ведомы всего три выражения, и только: насмешливое развлечение, холодная отстраненность или гнев. И если оно выражает гнев — вы мертвы.
Я раскрываю свой дар эмпата.
Я одна в этой комнате.
Не могу подобрать слов, чтобы высказаться. Поэтому решаю задействовать свои ощущения:
— Я одна в этой комнате.
— Разве.
— Ты не реальный.
— Прикоснись ко мне, Кэтрин. И скажи, что я не реальный. — Он касается моей щеки легчайшим поцелуем, и я вздрагиваю. — Поверни свое лицо ко мне, и я поцелую тебя так, как подобает целовать женщину. — Он ждет, его рот, нежно касается моей щеки, в ожидании лишь моего движения, когда я едва повернусь, чтобы раскрыть свои губы и впустить его язык. Я вздрагиваю снова. Этот человек не поцеловал бы меня так, как мне нравится быть поцелованной, а только так, как это захочет сделать он. Его способ слишком суров, требователен, опасен. Его путь — не любовь. Это — страсть, и она опаляет. Сжигает дотла. Оставляя после себя лишь тлеющие угольки — точно так же, как МФП, который его парни привязали накануне у самого нашего аббатства.
Когда я отшатываюсь, он смеется и раскрывает объятия. Я пристально смотрю на него:
— Спасибо, что послал своих людей, чтобы привязали осколок Фейри. Они упоминали про плату. Нам особо нечем расплатиться. Что наше аббатство может предложить взамен на такую щедрую помощь?