— Все зависит от того, что ты чувствуешь. Или не так. Ты не на тонком льду, детка. Ты под водой и моя рука удерживает тебя за голову. Так выбирай с толком дела: «Р» значит Разочарование от лицезрения меня. И Решение умереть. «П» — преданность. Продолжение жизни. Убеди меня, что я должен позволить тебе жить.
Его лицо в дюйме от моего. Он тяжело дышит, и я чувствую клокочущее в нем насилие. Лор сказал, что мне стоит прибегнуть к слезам, чтобы манипулировать им. Другого пути нет, я опускаюсь до таких девчачье-соплячьих глубин. Из-за того какой он большой и плохой.
Он жив. Он здесь. С наездами на меня. И, несомненно, в конце концов, собирается — как закончит меня убивать — снова приказать приступать к работе.
И снова есть «мы». Бэтмен и Робин.
Он жив.
Из моих глаз струятся слезы.
— Прекрати! — Он снова с такой силой шваркает меня об стену, что мои зубы клацают друг о друга, но эти идиотские слезы все не прекращаются.
Я отскакиваю и пользуясь мощью рикошета, изо всех сил врезаюсь в него. Он хватает меня за запястья и, падая, утягивает за собой. Мы валимся на его стол. Я подлетаю вверх, перекатываюсь и вскакиваю на ноги по другую его сторону, отбросив с лица волосы.
Шлепнув ладонями по столу, я рычу на ту сторону:
— А тебе не приходило в голову, что я давно бы так уже сделала, если б смогла! Думаешь, мне нравилось выглядеть изнеженной барышней перед всем твоим чертовым клубом? Перед тобой? Ты чертов тупой засранец! Что ты вообще делал у той стены! На кой черт тебе понадобилось находиться именно в том месте, из которого мы тогда вышли? Я имею в виду, ну кто, на хрен, еще может оказаться настолько везучим? С тех пор как я застряла с тобой, моя жизнь превратилась в настоящий кошмар! Ты не можешь просто оставаться мертвым?
Он ударяет руками по столу с такой силой, что тот трещит в центре.
— Не. Заговаривай. Мне. Зубы
Я пристально смотрю на него сквозь слезы:
— И не думала! Никому я ничего не заговариваю. Ты либо принимаешь меня такой, какая я есть, либо нет! Но я не собираюсь меняться, ни ради тебя, ни ради кого-либо еще, я не собираюсь притворяться, и если думаешь, что ломанием моих костей чего-то добьешься, кроме, сломанных костей, удачи с этим!
Я рыдаю и не имею никакого понятия, почему. Это копилось во мне с тех пор, как я вернулась из-за стены с Багровой Ведьмой, где видела, как она убила Бэрронса и Риодана. Во мне все было стянуто в один гигантский болезненный узел, и сейчас, смотря на него и понимая, что он жив, действительно, по-настоящему жив, и мне больше не придется весь остаток своей жизни жить с мыслью о его смерти, и потерянной возможности снова увидеть улыбку этой самодовольной задницы, узел начал во мне расслабляется, и когда это случилось, меня отпустило, и дало глубоко вздохнуть с облегчением. Я догадывалась, что есть что-то хорошее в этих слезах, может с каждым такое бывает, если ты сдерживал их, избегал, но расплакавшись, уже не в силах остановиться. Почему мне никто не рассказывал о принципах жизни? Если б я знала, что это происходит подобным образом, то давно забилась бы в уголок и ревела до тех пор, пока не израсходовала бы свой лимит. Это хуже чем неудачный старт в режиме стоп-кадра. Это бесконтрольный эмоциональный шквал.
Я смотрю на него и думаю: «Черт, если бы только Алина так же могла обойти то, что я сделала с ней. Тогда Maк могла бы вернуть свою сестру. И мне больше не пришлось бы все время метаться, каждую минуту каждого дня, ненавидя себя за содеянное, хотя и была уверена, что Ро что-то в ту ночь со мной что-то сделала, превратив в послушного робота, не имеющего собственной воли, но я была там. Я была там! Я привела девушку к месту ее гибели из-за лжи и обещаний, что у меня есть кое-что действительно важное, чтобы ей показать и что я — всего лишь ребенок, так что она поверила мне! Я стояла на той аллее и наблюдала, как Фейри, которых могла остановить одним взмахом меча медленно убивали сестру Maк, и мне никогда этого уже не изменить, и никогда не стереть эту картину перед глазами. Это всю оставшуюся жизнь будет жечь мою душу, если конечно она у меня есть после всего дерьма, что я сотворила!
Я обидела Мак сильнее, чем кто-либо в ее жизни, и этого никогда не исправить.
И все же… еще есть луч надежды: если Риодан не погиб, то и Бэрронс возможно тоже. По крайней мере у Мак все еще был он.
— Ты убила сестру Мак, — говорит Риодан. — Будь я проклят.
Я этого не говорила.
— Не смей лезть ко мне в голову!
Он обходит стол и практически нависает надо мной. Затем толкает меня спиной к стене, и сжимает мою голову обеими своими лапищами тем самым вынуждая смотреть на него.
— Что ты чувствовала, когда думала, что убила меня.
Он смотрит мне в глаза, как будто ему не нужно слышать ответ, а просто достаточно уловить мысли об этом. Я пытаюсь выстроить двойную защиту, чтобы он не пробрался в мою голову, но не выходит. Он по-прежнему крепко удерживает меня, но уже почти нежно. Ненавижу нежность с его стороны. Я точно знаю, на каких позициях мы оба находимся.
— Отвечай.
Я молчу. Не собираюсь ему отвечать. Я ненавижу его. Потому что когда думала, что убила его, то чувствовала себя как никогда одинокой. Словно не могла продолжать прогуливаться по городу, зная, что его в нем больше нет. Словно, так или иначе, но пока он был где-то там, и я влипла в какие-то неприятности, то знала, куда могу обратиться, даже понимая, что он не стал бы в точности делать то, что я от него хотела, зато точно помог бы мне выжить. Он сделал бы для меня все необходимое, чтобы встретить новый день. Думаю, это те чувства, которые испытываешь к родителям, если ты везучий ребенок. У меня таких не было. Я билась в клетке и каждый раз, когда мама пользовалась духами и косметикой, и что-то напевая, одевалась, я беспокоилась, что она собирается меня убить, забыв обо мне на сей раз. Я надеялась, ее новый друг окажется таким скучным, что она поскорее вернется домой. И неважно, какие бы дерьмовые дела не творил Риодан, я знаю, он никогда обо мне не забудет. Он дотошен. Его волнуют тысячи мелочей. Как минимум — моя жизнь. Особенно, когда я — одна из тех мелочей.
Я не могу отвести взгляд. Как, черт подери, он может быть жив? И похоже, он копается в моем мозгу. Меня просто убило то, как из его холодных ясных глаз уходил свет тогда на аллее за КиСБ. Я скучала по нему. Я охренительно по нему скучала.
Риодан очень мягко повторяет:
— Разочарование или преданность.
Я не спешу умирать:
— Преданность, — выбираю я.
Он отпускает меня и отходит. Я сползаю по стене, утирая слезы с лица. У меня все болит — лицо, руки, грудь, ребра:
— Но тебе придется…
— И не пытайся сейчас вступить со мной в переговоры.
— Но так нечестно, потому что я…
— Жизнь нечестна, да.
— Но я не могу работать каждую ночь!
— Справишься.
— Ты сведешь меня с ума! Мне надо от этого отдохнуть!
— Детка, ты никогда не сдаешься.
— Ну, я как бы живая. А как же иначе?
Я встаю и стряхиваю с себя мнимую пыль. Слезы исчезли так же внезапно, как и появились.
Он подталкивает ко мне кресло:
— Сядь. В доме новые правила. Запиши там себе. Нарушишь одно — и ты труп. Заруби это себе на носу.
Я закатываю глаза и падаю в кресло, перекинув ногу через подлокотник. Я — сплошная агрессия.
— Слушаю, — раздраженно бурчу я.
Достали правила. Они всегда только все портят.
ТРИДЦАЬ ЧЕТЫРЕ
И куда ты собралась?
Не уж толь не знаешь, что там темно? [93]
Шагая по коридору на «Джо-шагом» я проклинаю Риодана, стараясь при этом держать язык за зубами, поскольку он идет рядом.
Новые правила поведения — самая дикая чушь, которую я когда-либо слышала. Следование им точно приведет к моей смерти. Причем буквальной, поскольку совершенно невозможно было запомнить все, что он хотел, чтобы я выполняла, и при всем при этом не забывала, что мне делать запрещалось. В дополнение к «Ежедневно являться на работу к восьми вечера» добавилось другое, не менее оскорбительное: «Никогда не покидать «Честер» без сопровождения одним из моих людей».