— И это ты называешь преуменьшить серьезность, умалить значение? — Он схватил меня за уши. — Всякий раз твой рассказ выглядел недостаточно убедительным. А сейчас я хочу есть.
Я перевернулась на живот и посмотрела ему вслед, наблюдая за тем, как он скрылся в проеме скалы. Теплой волной накрыло все мое тело, до самых кончиков пальцев. Солнце выглядывало из-за горы, освещая небольшой пруд. Несколько рыб плескались в воде и, сверкнув чешуей на поверхности водоема, исчезали в глубине. Я медленно перевернулась на спину и стала смотреть в блестящий на солнце воздух. Как всего лишь за мгновение может измениться мир… Я еще чувствовала его близость, ощущала прикосновение его рук к своей коже, я была уверена в том, что каждый вздох имеет свой смысл лишь рядом с ним. Я хотела быть с ним. Как волны прибоя, накатили на меня воспоминания о суде Божьем, о похотливых взглядах мужчин и о черной воде, жадно ожидавшей момента, когда она наконец сможет поглотить меня. Я хотела быть с ним. Боже, голос, который я слышала под водой, чьим он был на самом деле?
Я поспешно уткнулась лицом в подушку. Забыть, забыть, забыть…
— Еврей рассказал мне, что сегодня ты у него съела все. — Эрик с подносом в руках опустился рядом. — В этом ты должна исповедаться священнику.
— Ему не обязательно знать обо всем, — пробурчала я в подушку.
Эрик перевернул меня и положил мою голову на свои колени. Глаза его заблестели в темноте.
— А теперь согреши со мной, любимая.
Заставляя откусывать по кусочку от целого ломтя, он накормил меня чудесным, мягким и ароматным хлебом, который испек немой человек из Каира. Он сам молол муку на ручной мельнице, а тесто доводил до полной готовности в особых глиняных горшках.
— Гм, этот мавр просто мастер! Такой хлеб последний раз я ел при дворе Вильгельма, давным-давно, — вспомнил Эрик и положил мне в рот последний кусок, обмакнув его сначала в кашу с корицей.
Я прикусывала его пальцы зубами, и ему приходилось высвобождать их с силой. А потом мы лежали рядом на рогоже и наблюдали, как рыбы состязаются в ловкости, плавая вокруг брошенных нами в пруд хлебных крошек
— Кто этот Вильгельм, о котором ты говорил?
Я украсила розовый куст, накинув на него свой платок, и взглянула на Эрика, опершись на локти.
— Вильгельм, герцог Нормандии. Я жил там несколько лет.
— Мне никогда не хватало мужества спросить, откуда ты родом, — созналась я.
Он усмехнулся.
— А ты бы и не услышала в ответ ни слова. План твоего отца был слишком понятным, а ты не совсем ловка в попытках разговорить меня. — Его рука погладила мою голову. — Вот теперь ты выглядишь так же, как в тот день, когда мы вновь увиделись в зале.
— Я не знаю, как я выгляжу. Зеркало я завесила.
Камешек, брошенный в воду, потревожил водную гладь, и по ней побежали круги — один, второй, третий, потом я увидела свое отображение. Эрик, лежа на спине, смотрел на меня.
— Твое лицо для меня словно солнце, ему не нужны волосы. Золотоволосых красавиц при дворе Вильгельма было предостаточно. — Он улыбнулся. — И ни одной из них не удавалось завладеть моим сердцем.
Я прижалась к нему и положила голову ему на грудь. Просунула руку под его рубаху и выше повязки нащупала орла.
— Знаешь, что у тебя муравьи в животе? Такие большие-большие. Мастер Нафтали скреплял ими швы твоей раны, чтобы они срослись.
— Иногда они щекочут меня, — прошептал он. — Как только увижу тебя, они начинают щекотать сильнее.
Щекотали они и меня. Или то были его руки?
— Рассказать тебе одну историю? — Он сел и дотянулся до бокала.
— О великанах? И о коровах, и об одноглазых…
— У тебя хорошая память. — Эрик с любовью улыбнулся. — Нет, никаких больше историй про великанов. Я хочу рассказать тебе о том, о чем, кроме Нафтали, не знает никто. — Он взял мою руку. — Хочу рассказать тебе о моем происхождении и о том, откуда я родом.
Я медленно выпрямилась. Он поверяет мне самое сокровенное, в надежде на то, что я сохраню это в тайне. Я закусила губы. Покарай меня, Господи, если я изменю ему…
— Мой отец, король Эмунд Гамлессон, умер, когда мне исполнилось четырнадцать лет. — Он говорил тихо, и я придвинулась ближе, чтобы лучше было слышно. — На тинге, нашем народном собрании, новым королем был избран муж моей сестры Стенкил Рагнвальдсон. Меня же семья вскоре направила во дворец герцога Нормандии. Может быть, они боялись, что я свергну Стенкила? — Он скривил лицо. — Кто знает. Я темпераментный человек. Факт его избрания разозлил меня, я этого совсем не хотел. Он был таким неторопливым, услужливым. Таким рассудительным и осмотрительным. Никогда не совершал никаких необдуманных поступков. Настоящий докука на троне свеара. Да, я почти уверен в том, что семья хотела удалить меня из своего окружения. Вот так они и отослали меня ко двору герцога Нормандии, при котором имелась школа молодых воинов и где из меня должны были сделать достойного рыцаря.
Весь поглощенный воспоминаниями, он сровнял с землей холмик из травы.
— То были на самом деле нелегкие годы в моей жизни. Нас муштровали с утра до вечера, и все давали мне почувствовать свое презрение — ко мне, язычнику с Севера, ежедневно и ежечасно. Но я вынес все это. Тем самым я заслужил любовь Вильгельма, И когда закончились пять лет учебы и я хорошо показал себя в боях, выдержал все испытания, он подарил мне коня с воинским снаряжением и оружием, как доброму другу чем неприятно удивил заносчивых придворных…
— Ты знаешь семью моей матери? — тихо спросила я.
Он кивнул.
— Твоя мать была, наверное, красивой женщиной. Однажды я слышал, как люди говорили о ней. Какой она была образованной и умной и каким смелым и решительным был ее поступок, когда она решилась покинуть родину и последовать за чужестранцем в его страну. Удивительная, необычная женщина. — Он потрогал рукой мою щеку. — А ты ее дочь.
Я вновь увидела перед собой мать, высокую и стройную, ее снисходительную улыбку, когда отец неистовствовал, и то движение руки, которым она устраняла все проблемы. Что она бы сказала, если смогла увидеть свою дочь у ног воина-язычника, с сердцем, переполненным счастьем?..
— И вот я, вооруженный, обученный военному искусству, стоял у дворца герцога, не испытывая ни малейшего желания ехать домой. При дворе рассказывали о многом, и все это мне хотелось увидеть самому. У моих ног лежала Западная Европа, мир ждал моих подвигов — где уж было думать о возвращении домой? — Он до краев наполнил наши бокалы. — Итак, я решил проскакать всю страну. Побывать в Париже, где состязаются в спорах великие ученые и строятся большие соборы. Проехать через Аквитанию на юг к благоухающему морскому побережью. Там я увидел такие древние города, как Арлекс и Аикс, где тысячи лет тому назад жили римляне. Я был в Вецелау, где христиане почитают ученицу Белого Христа, Марию Магдалину. В одном гроте есть череп, лежащий на бархате в окружении тысяч свечей и людей, которые молятся и поют…
— И там был ты? — ошеломленно спросила я.
Язычник в местах паломничества — пресвятая дева Мария!
— А почему бы и нет? Думаешь, что Белый Христос что-то имел бы против? Было очень впечатляюще. Христиане умеют праздновать со свечами и мерцающим золотом так, что сердце замирает. Я был даже в Риме. Там видел того, кто именует себя понтификом Максимусом. — Сердце мое забилось бешено: он видел папу! — Они называют его наместником Господа Бога на земле. Если ваш Бог хоть чуть-чуть напоминает его, то он мне не очень симпатичен…
Я хотела возразить, но он прикрыл мне рукой рот.
— Позволь мне продолжать, дорогая. Этот понтифик большой, сильный человек с резкими чертами лица, и я не нашел в нем ничего, что знаю о Белом Христе. Ровным счетом ничего. Человеку, как он, не нужен мир. И город его ужасно грязный. Сами руины, о которых люди слагают легенды, мусор, отбросы, нечистоты в переулках и повсюду крысы, и среди всего этого безобразия ученые, рассказывающие голодающим о вечной жизни… А между тем в Италии я просто потерял счет времени, любуясь окружавшей меня красотой. Гордые города и крепости, необыкновенной красоты женщины, церкви и благоухание диких трав в горах… — Он прервался при взгляде на мое лицо. — Ты не веришь мне.