— Тебе есть где ночевать? — спросил я.
— Да, — ответил Валера-рассказчик. — Мы за городом живем, в «шанхайчике», может, знаешь.
— Знаю ли «Шанхай»? Я там родился и вырос.
— Да ну?! Не врешь?
— Представь себе. Слушай, вот здесь мой телефон, — я протянул ему визитку. — Позвони мне. Чем смогу — помогу.
— Спасибо.
Приблизился было другой оборванец, но, увидев, что «рабочая точка» занята, похромал дальше.
— Вон Моня-Рупь-Двадцать пошел, — сообщила напарница Валере.
— Ну, и Зевс с ним, — сказал Валера, не отрывая взгляда от меня.
* * *
— Нет, скажи сейчас! — настаивала Милена.
— Праздник же...
— Ну, так пусть у нас в новом году не останется недоговоренностей!
— Милена!.. — укоризненно сказал я.
Мы стояли с Миленой на балконе — она в платье, я в костюме с галстуком — и не чувствовали холода. В бокалы с шампанским, которые мы держали в руках, иногда залетали снежинки.
— Ты со мной... потому, что решил мне помочь?.. Из жалости?.. Дверь на балкон распахнулась.
— Сейчас куранты будут бить! — сообщил оператор Лабеев.
— Вы здесь Новый год собираетесь встречать? На балконе? — полюбопытствовал оператор Махнеев.
— Мы сейчас, — бросил я и захлопнул балконную дверь у них перед носом. Через стекло видно было, как они вернулись за празднично сервированный стол к остальной компании. — Ну, что я такого сказал — что через двадцать лет ты будешь молодой женщиной в расцвете, а я — пенсионером!..
— Ты говоришь слово в слово, как моя маменька. ,-
— Разве это неправда?
— То есть ты хочешь сказать, что нам в любом случае — в смысле личной жизни — не по дороге?
— Слушай, я так понимаю — ты хочешь сейчас очередной скандальчик закатить! Слово в слово, как твоя маменька.
— А я-то, дура, думала... — проговорила Милена.
— Что думала?
— Ничего! — грубо отрезала она. Тут же произошла обычная для Милены быстрая смена настроения, и она добавила задумчиво: — Значит, ты считаешь — нам лучше сразу расстаться, не тянуть?
— Я этого не сказал! Не надо мне приписывать то, чего я не говорил!
И тут начали бить куранты. И мы с Миленой, переменчиво освещенной вдруг расцветшим фейерверком, чокнулись бокалами.
* * *
И с Фимой — кофейными чашечками, в которых теперь была налита водка.
* * *
Программу первого курса актерского факультета подмастерье Милена (слово «подмастерье» применительно к девушке может показаться кому-то намекающе-шаловливым и даже скабрезным из-за путаницы прямого и кривого смыслов, ну, да что поделаешь, если у кого на уме камасутра) прошла месяца за полтора, второго — за три недели, дальше дело пошло еще быстрее.
Собственно, такому алмазу, как Милена, нужна была только огранка — отработка некоторых практических навыков, шлифовка техники. Основное она знала и умела от природы, интуитивно.
В выпускном спектакле (я выбрал «Короля Лира»), состоявшемся в моей квартире, она сыграла не только всех дочерей Лира, но и графа Кента, Глостера, шута и даже старика-арендатора. Смены декораций не было ввиду их отсутствия, действие шекспировской пьесы перемещалось из комнаты в кухню, из прихожей в ванную, где я был и единственным зрителем, и режиссером, и госэкзаменационной комиссией, и одновременно подыгрывал Милене за всех остальных персонажей.
Какой трогательной получилась у Милены принцесса Корделия: чистая, скромная, добросердечная, всего лишенная и безвинно страдающая — оттого, что ее сбрендивший отец не поверил в ее неброскую, непышнословную любовь к нему, не оценил, не понял; какие истые слезы горячей благодарности засверкали в ее несравненных лучезарных очах, когда я в роли Короля Французского вскричал (с пылом, перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник): «Прекрасная, ты в нищете богата!..»
И как тонко, со знанием дела, от души Милена разоблачила «демона с сердцем мраморным» — эгоистичную двоедушную притворщицу Гонерилью («Отец! Люблю вас больше, чем словами скажешь; Превыше зренья, воздуха, свободы, Всего, что ценно, редкостно, прекрасно!..» — перевод тот же).
Больше мне учить Милену было нечему, это уже она скорей могла научить меня, как играть.
Почему при таких способностях она занималась в школе на «тройки» — этот вопрос я оставляю на совести отечественной педагогики, для которой Песталоцци, Ушинский и Януш Корчак ушли в историю и назад не вернулись.