Я подумал — как это кинематографично: три молчаливых профиля — я в окне, за мной через другое открытое окошко моего автомобиля видно лицо Милены (правда, она в основном смотрит в землю), а дальше, в третьем окне, уже второй автомашины, — физиономия юноши в пробковом шлеме, колонизатор хренов.
— Начали! Пошли актеры!
Они вдвоем проследовали в кадр — героиня идет, а ухажер, что по роли, что по жизни, едет рядом; я же с другой стороны кинокамеры, за спинами работников съемочной группы, покатил по пыльной равнине восвояси, продолжая мысленный разговор с Миленой.
— Паша, Сережа, испортите дубль — кастрирую! — несся мне вслед изуродованный мегафоном голос Доры.
С грунтовой дороги-боковушки я влился в поток машин, струившихся по трассе в сторону города. Но очень скоро пришлось остановиться — дальше ехать было невозможно, пространство расфокусировалось. Я направил колеса к обочине, припарковался и минут десять ждал, пока мой внутренний оператор наведет резкость.
* * *
— Я вначале радовался, что появилась Милена — твое выздоровление пошло быстрее. Но сейчас я вижу... — Володя поиграл желваками и вдруг заговорил жестко, повелительно: — Из-за этой девки ты опять, как после гибели семьи, скатываешься в депрессию. Наша песня хороша, начинай сначала?! Тому все симптомы!.. С какого класса мы занимались вместе?
— С пятого...
— Склероз. С четвертого, — поправил он. — Я тебя знаю как облупленного.
— С четвертого, да, — эхом отозвался я.
— Тебе лучше забыть Милену, — неожиданно тихо и печально сказал он.
У входа в репетиционный зал — тот самый, со старосветскими колоннами-карапузами — толпились девушки.
— Ой, простите, а вы режиссер? — спохватилась одна из них, когда я пробирался ко входной двери.
— Временами, — уклончиво ответил я.
— А где здесь можно переодеться? — она показала, чуть приподняв, балетную пачку, которую держала за шлейки.
Услышав слово «режиссер», весь цветник принялся глазеть на меня.
— Зачем?
— Ну, у меня классика в репертуаре. В основном.
— Будете вы на конкурсе в пачке или в чем-то другом — все равно мы оценим ваш высокий профессионализм. Если он есть.
— Спасибо, — заискивающе улыбнулась она.
Сережки у нее поблескивали не только в ушах, но и в брови, носу, губе, на кончике языка. Как раз для балетной пачки и классики...
В зале сидело несколько членов моей съемочной группы, перед звукооператором Осиком на столе разлегся магнитофон.
— Извините, я немного опоздал, — сказал я и зачем-то посмотрел на балкон. Меня там не было. — Кто у нас первая? Представьтесь, пожалуйста.
— Меня зовут Наталья, мне двадцать один год. Я уже четыре года танцую в ночных клубах. И подтанцовка, и сольные номера.
— Мы сейчас включим фонограмму, — сказал я, касаясь клавиши магнитофона. — Попробуйте нам что-нибудь сплясать. Отрепетированное либо импровизацию, как хотите. Можете начинать не сразу, вслушайтесь, мы вас не торопим.
Пока она танцевала, я думал: а может, прав был человек с шейным платком, показавшийся мне смешным и жалким, когда рассказывал о своих ученицах? Не получилось ли, что он умнее меня?
Я заткнул рот музыке и сказал, подойдя к танцовщице:
— А что если попробовать изменить характер танца? — Я начал изображать что-то псевдохореографическое и тем самым увлек ее подальше от стола, к окну, где остановился так, чтобы быть спиной к «комиссии», и добавил, понизив голос: — А что вы делаете сегодня вечером?
— Что вы, я замужем... — тоже чуть слышно ответила блондинка Наталья. — Но на выходные муж уезжает на рыбалку...
— Давайте договоримся встретиться в воскресенье...
— В котором часу? — спросила брюнетка Марина.
— В шесть вечера.
— А когда я буду дома? — тоже шепотом осведомилась рыжая мулатка Анжела.
— Ну, в десять я отвезу вас домой.
— Если хотите, я могу остаться у вас на всю ночь, — прошептала шатенка Галя.
* * *
Шприц выплюнул вверх пробный фонтанчик.
— Вы еще хорошо отделались, — сказал врач в белом халате, — всего-навсего банальная гонорея. Могло быть и похуже...
И вонзил мне в ягодицу раскаленный добела шампур.
* * *
Я плескался и нырял, не заметив Милены, которая прокралась по песку и спряталась за пирсом.
Когда раздался призыв моего мобильного телефона, я направлялся к своим вещичкам, прыгая на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из уха.
— Приветик, — сказал в трубке голос Милены.
— Здравствуй. Ты где-то близко, я чувствую тебя.
— Я здесь, — Милена появилась из своего укрытия. Она была в рубашке-распашонке без пуговиц, завязывавшейся полами на животе так, чтобы оставлять полуобнаженными груди, и новеньких, искусственно сношенных, с показушными заплатами джинсах — эстетика обтрепок, оперетта с поддельными нищими в перекормленном мире.