В половине первого показался мужчина, в котором Григорьев сразу же опознал руководителя группы Рыкова. При допросе накануне Григорьев рассказал, что Петр Семенович Рыков окончил Варшавскую разведывательную школу абвера, оттуда был доставлен в Полтаву, открыто выказывал готовность верно служить фашистам.
О появлении агента Прошин по телефону предупредил Федорова, и у младшего лейтенанта, очевидно, не хватило выдержки.
Шпион едва успел войти в зал для пассажиров, как из своей засады выскочил Федоров и сотрудник милиции с пистолетами.
Рыков выхватил из кармана браунинг и в упор выстрелил в милиционера, второго выстрела он не успел сделать: Федоров опередил его.
Раненного в плечо милиционера отправили в районную больницу.
Агенты Плакунов и Коноплев в этот день на встречу не явились.
Кое-кто из оперативных работников высказывал предположение, что, услышав выстрелы, они скрылись, что ждать их теперь бесполезно, надо организовать поиск по району.
Узнав о том, что руководитель группы убит, Григорьев заметно воспрянул духом, стал вести себя проще и откровеннее. Он утверждал: Плакунов и Коноплев — люди аккуратные: не пришли потому, что заблудились или помешали другие серьезные обстоятельства; их надо ждать завтра, такая у них договоренность.
Зато Прошин переживал свою вину в неудаче операции. Как старший наряда, он обязан был предусмотреть необходимые меры безопасности, но не сделал этого, понадеявшись на опыт и смекалку помощников.
И когда Федоров стал корить себя за то, что проявил поспешность, Прошин слушал молча, не отругал младшего лейтенанта за его невольный промах, но и своей вины открыто не признал. «Чертово самолюбие помешало», — осудил он себя позднее.
Назавтра чекисты снова заняли свои места, чтобы задержать агентов. Плакунов пришел около двенадцати. Рослый, кряжистый тридцатилетний мужчина с крупными крестьянскими руками. И на этот раз наряд сотрудников ожидал в зале для пассажиров. Когда туда вошел агент, его бесшумно окружили и обезоружили.
На допросе Плакунов подтвердил: когда выбросили мешок с взрывчаткой, дверца захлопнулась, и ее с трудом открыли; пилот сделал разворот, и они стали высаживаться. Приземлились далеко друг от друга, сразу не могли встретиться и не нашли груз, поэтому выполнить задание не успели.
Он рассказал и о том, что вместе с ними летели еще три агента, — назвал их фамилии и приметы, — их должны были выбросить в районе станции Красный Кут Саратовской области. Через день после них, продолжал Плакунов, намечался вылет транспортного самолета с пятью агентами, фамилии их ему неизвестны, предположительно они должны высадиться недалеко от Астрахани.
Василий Степанович уже знал о выброске и задержании шпионов вблизи Астрахани, показания Плакунова свидетельствовали о том, что он говорит правду.
Григорьев и Плакунов мало знали о руководителе группы, но даже из того, что они рассказали, ясно вырисовывался тип подлого предателя и фашистского холуя.
Прошин дал указание: Григорьева и Плакунова вместе с их документами, изъятыми при обыске, и позднее обнаруженным шпионским снаряжением доставить в Ленинск, где в то время находилась следственная часть управления; не ослаблять розыск Коноплева. Вечером Василий Степанович выехал в Палласовку: срок командировки истекал.
Вот уже неделю Анну Николаевну угнетало беспокойное предчувствие: долго не было вестей от старшего сына Георгия и от мужа, находящегося в самом пекле; у младшего сына Бориса снова обострилось воспаление уха, его мучили сильные боли.
Сознание собственного бессилия вызывало обиду на себя и на врачей, выписывавших капли и микстуру, от которых, по ее разумению, нет никакого толку.
Анна Николаевна и Борис занимали комнату в административном корпусе кумысолечебницы; комната была светлая и просторная, но холодная, и мать с ужасом думала о наступлении морозов, потому что с дровами было плохо.
Совинформбюро сообщало о кровопролитных боях на северной и южной окраинах Сталинграда, и опасения за мужа не давали покоя. Она знала: Василий Степанович, если потребуется, не остановится ни перед чем, помнила, как отчаянно и самоотверженно он охотился за бандами в Нижнеломовских и Чембарских лесах в двадцатые и тридцатые годы.
Анна Николаевна бесцельно слонялась по комнате, пыталась вышивать, но все валилось из рук, отвлечься от тревожных дум о муже и старшем сыне не могла, хандрила и ждала горьких вестей о них.
Ночной стук в дверь перепугал Анну Николаевну. «Вот она, недобрая весть», — мелькнула догадка. Накинув на плечи фланелевый халатик, шаркая большими, не по ноге, тапочками мужа, подошла к двери.