— Подумаю всенепременно, — охотно согласился священник.
— В заключение одна просьба — сохраните в тайне нашу встречу.
— Разумею.
— Леонид Павлович, вы часто бываете в городе. Так вот, если у вас появится желание встретиться с нами, позвоните мне по этому телефону. — Прошин вырвал из записной книжки листок, записал номер своего телефона и передал Ваховскому. Тот без возражений взял листок и упрятал во внутреннем кармане рясы…
— Ну вот, чего боялись, то и получили, — сказал Прошин, когда захлопнулась дверь за священником. — Как думаешь, не выдаст?
— А чего выдавать-то? Мы перед ним ничего не раскрыли, — возразил Захаров. — То, что мы интересуемся отношением служителей церкви к посланию митрополита Сергия, они, надо полагать, и без нас прекрасно знают.
— И все-таки лишний раз открываться в этом нам не выгодно. Что же делать-то? Как проникнуть к ним? — вслух размышлял Прошин.
— Будем думать, — с улыбкой проговорил Захаров.
Прошин возвратился из села Иванырс Лунинского района, где возникли массовые беспорядки, зашел к начальнику окружного отдела ОГПУ и доложил о результатах командировки.
Такого рода волнения случались и в других селах; чаще всего они были следствием провокационных действий со стороны местных кулаков и так называемых «бродячих» монахов и монашек, которые ходили по деревням и, пользуясь темнотой и отсталостью крестьян, подстрекали их на противообщественные выступления.
В Иванырсе решили провести сельский сход, чтобы обсудить вопрос о коллективизации и тракторизации — так в то время называлась кампания, целью которой было «заменить соху плугом».
Собрание должно было состояться в клубе накануне рождественских праздников. Председатель сельского Совета и другие местные руководители знали, что в селе появилась неизвестная монашка, она нашептывала женщинам: «Знай, голубушка, детей сразу после рождения будут отбирать у матерей и сдавать в детские ясли… Всех баб заставят летом ходить почти голышом, а которые совсем старые, тех будут перерабатывать на клей и мыло… Молодых и здоровых девок отправят в Китай для расплоду…»
Слухи казались столь наивными и нелепыми, что активисты смеялись над ними и оставляли без внимания.
Вечером обычно пустующий сельский клуб был переполнен. Многие женщины не могли попасть в помещение и толпились на улице.
Несмотря на протест коммунистов и комсомольцев, председателем собрания был избран кулак Андронов, ранее привлекавшийся к уголовной ответственности за покушение на убийство селькора.
Десятилинейная лампа, висевшая под потолком, тускло освещала запущенный, мрачный зал. Другая лампа, еще меньше, стояла на трехногом столе президиума.
Слово было предоставлено агроному. Тот зачитал план весенней посевной кампании и начал объяснять смысл тракторизации. В дальнем углу поднялась молодая женщина и стала истерично кричать: «Не надо нам тракторов! На мужиках будем пахать, по-старому хотим жить!»
Толпа напирала на президиум, трехногий стол затрещал и закачался.
Председатель сельского Совета крикнул: «Собрание закрывается!», схватил со стола лампу и начал пробираться к выходу. За ним последовали комсомольцы и активисты. На них со всех сторон сыпались удары, толчки, пинки и щипки.
Кто-то прокричал: «Тушите верхнюю лампу, мы их прикончим тут!»
Активистам все же удалось выйти на улицу, но там их встретила не менее разъяренная толпа. Сильно избили учителя, секретаря сельского Совета ударили палкой по голове, шестнадцатилетнюю вожатую пионерского отряда били по лицу…
Председатель сельсовета, учитель и агроном скрылись в Лунино. Пятого января в Иванырсе было безвластие, только под вечер туда приехал прокурор, следователь, сотрудники ОГПУ и милиции.
Бедняки и середняки выдали зачинщиков беспорядков, они были арестованы и в сопровождении наряда из местных крестьян отправлены в Лунино…
Василий Степанович был случайным свидетелем беседы между зажиточным середняком, как тогда говорили, и уполномоченным крайисполкома, приехавшим из Самары.
Крепкий рыжебородый крестьянин был, видать, человеком себе на уме, но прикидывался этаким простачком. Впрочем, такие типы нередко встречаются среди умудренных жизнью сельчан.
— Оно конечно, гражданин-товарищ, — говорил крестьянин, пряча ухмылку в лохматой бороде, — может, колхоз и станет земным раем, как ты сулишь. Но дело это новое, надо приглядеться, да и с нажитым хозяйством жалко расставаться, с мясом от сердца рвать.