— Понадобится — и с мясом оторвем, — решительно настаивал уполномоченный.
— Каждому своя боль тяжка, а чужие печали, как говорится, с плеч скачали. Который голоштанный, тому колхоз — самое распрекрасное дело: ешь, пей на дармовщинку. Можно опять же укрыться за чужой спиной, посачковать… И это еще не все.
— Договаривай до конца, коли начал.
— По моим понятиям, в колхозе мужик будет как стреноженная лошадь: хотел бы разбежаться, да путы не пускают. А я не хочу, чтобы меня треножили и водили на поводке, желаю свою резвость попробовать…
— Смотри, дорезвишься — на Соловки угодишь, — припугнул уполномоченный.
— Это вы умеете. Раскулачивать лихо начинаете, агитируете за колхоз слабовато, а вот душу крестьянскую и вовсе не знаете.
— Надо нутро людей знать, иначе как работать? — справедливо подсказывал крестьянин.
Это были верные мысли. В волнениях и беспорядках, возникавших то в одном, то в другом селе, участвовали не только кулаки, но и середняки, и даже бедняки.
В окружной отдел все чаще поступали сведения о том, что подстрекателями крестьянских выступлений являлись служители церкви. Мысленно проанализировав беседу со священником Ваховским, Василий Степанович понял: рассчитывая на трусость Ваховского, сами они тогда проявили осторожность, граничащую с трусостью.
В конце дня к Прошину зашел Николай Иванович Захаров и доложил о новых волнениях в селах.
— Николай Иванович, а знаешь, почему мы потерпели неудачу с Ваховским? — вдруг спросил Прошин, выслушав сообщение Захарова.
— Знаю!
— Вот как? — удивился Прошин. — Почему же?
— Потому что Ваховский из нашего разговора с ним сделал вывод, что мы ни черта о них не знаем. С какой же стати ему было откровенничать с нами?
— Резонно! И давно у тебя появилась такая догадка?
— Давно.
— Почему же ты молчал?
— Не все начальники любят выслушивать советы подчиненных. Одному я подсказал как-то, а он отчитал меня: «Не учи, говорит, я не дурнее тебя!»
— Значит, начальник тот был не очень умным человеком. Запомни, Николай Иванович, в нашей работе только коллективная мысль может гарантировать успех… А с Ваховским ты прав на сто процентов. Я тоже много думал и пришел к этому же выводу.
— Василий Степанович, а как вы расцениваете тогдашние наши опасения? — спросил Захаров, вытерев платком лицо.
— Как? Труса отпраздновали, вот как! Мы должны были пойти на риск. Без разумного риска в чекистской работе, впрочем, наверное, в любом деле, нельзя надеяться на успех! Ты согласен?
— Пожалуй, да.
— Почему «пожалуй»?
— Согласен, Василий Степанович!
— Вот это другое дело! Идем на риск!
Они договорились на следующей неделе снова поехать в Бессоновку и продолжить беседу со священником Ваховским.
Поздно вечером, просматривая папку с почтой, Прошин с радостью и удивлением обнаружил в ней справку Саратовского архивного бюро, поступившую из полномочного представительства ОГПУ по Нижне-Волжскому краю, о жандармском агенте Веселом.
Откладывая материалы на Пилатова на «потом», Василий Степанович тогда на всякий случай послал запросы в Самару и Саратов, куда, по его расчетам, могли попасть документы Пензенского губернского жандармского управления и Московско-Камышинского жандармско-полицейского управления железных дорог. В Самаре ничего не нашли, а Саратов порадовал. В архивном бюро была найдена расшифрованная телеграмма Московско-Камышинского жандармско-полицейского управления, адресованная начальнику Саратовского губернского жандармского управления. В телеграмме указывалось, что под кличкой Веселый числился Пилатов Евдоким Григорьевич — крестьянин, работавший истопником на станции Рамзай Сызрано-Вяземской железной дороги.
В том же деле были подшиты доклад начальника жандармского отделения станции Пенза, копии донесений Веселого, справка о денежных выплатах ему и другие документы, послужившие основанием для составления телеграммы.
Теперь стало ясно, что Пилатов, выполняя задания жандармского управления, доносил о противоправительственных настроениях крестьян и железнодорожных рабочих, о намечаемых ими стачках и забастовках; регулярно информировал жандармов о каждом шаге начальника станции Рамзай Якова Васильевича Шалдыбина и его сыновей.
Василий Степанович отложил папку, привалился к спинке стула и сладко потянулся. «В третий раз Пилатов не сорвется с крючка, — подумал он. — Жалко, нет Иосифа Владиславовича, потерявшего в свое время веру в возможность разоблачения жандармского шпика. Вот удивился бы такой находке!»