Прошин погасил свет и вышел. Стояла безветренная морозная погода. Было шумно: парни и девушки весело смеялись, скатываясь на санях и санках по крутой Красной улице. Вспомнились детские годы: они также вот съезжали с Атемарских горок, падали в сугробы, веселились, испытывали первую юношескую влюбленность.
С той поры прошло чуть больше десяти лет, а кажется, вечность минула. В них вместилось столько событий: участие в военных действиях на Западном фронте, тяжелая контузия, борьба с бандитизмом в уездах и, наконец, — негаснущая любовь к Анечке, рождение сыновей…
VII
Проживая в Москве, Сергей Сергеевич Григорьев поддерживал контакт с монархически настроенными церковными деятелями; вместе с профессорами богословия Новоселовым и Лосевым был автором «Обращения московского духовенства к митрополиту Сергию», объявлявшего Советскую власть безбожной и призывавшего верующих не признавать ее. Он активно участвовал в сколачивании реакционного центра, получившего название «Истинно православная церковь». Этот центр, противопоставлялся всей остальной русской православной церкви, которая, по утверждению профессоров-богословов, став на позиции признания советского строя, будто бы перестала быть истинной.
Собственно, религиозно-монархическая деятельность и была причиной административной высылки Григорьева в Пензу.
Общение с епископом Кириллом убеждало Григорьева в том, что тот неприязненно относится к народной власти, но хотел бы загребать жар чужими руками. Непоследовательная, а порою двурушническая позиция Кирилла не останавливала профессора Григорьева. Он рассчитывал опутать епископа хитро расставленной сетью и таким образом отрезать ему пути к отступлению. Впрочем, Кирилл не оказывал большого сопротивления и сам охотно шел в нее.
В первую седмицу после дня святой троицы епископ Кирилл по настоянию профессора созвал совещание благочинных Пензенского, Бессоновского, Шемышейского и Телегинского районов. На него были приглашены наиболее надежные протоиереи и священники — ставленники самого Кирилла: Ефимий Кулонов, Федор Бессудов, Николай Пульхритудов, Алексей Любимов, Василий Беневоленский и еще несколько человек, которых порекомендовали благочинные.
Поднялся епископ Кирилл, облаченный в лиловую шелковую рясу с красивым вышитым поясом; поправил некогда полученный из рук патриарха Тихона золотой крест на полном животе, помолчал минуту, оглядел собравшихся, будто хотел еще раз убедиться в том, что присутствуют именно те, кого пригласили по его поручению, и что нет никого, кому не дозволено быть на столь ответственном сборище.
Владыка поблагодарил священников за долгую и верную службу на избранном ими поприще и коротко сообщил о цели совещания.
— В жизни возобладали законы, кои всякое действие и бездействие, направленное в сторону борьбы против начал безбожия и анархизма, карают со всею строгостью и беспощадностью.
Власть захватили люди, которые являются единственными на протяжении всей мировой истории противниками и разрушителями установленного богом порядка…
Кирилл еще помолчал и опять оглядел присутствующих.
— Нынешние власти, — продолжал Кирилл, — уравнивают богом установленные права между родителями и детьми, между женами и мужьями, между начальниками и подчиненными, между богатыми и бедными и вообще везде, где только есть намеки на какое-либо властительство — индивидуальное, общественное, государственное, культурное, нравственное, религиозное, бытовое и всякое другое. Таким способом насаждается богохульство и утверждается сатанинское царство. Если бы нашлись ревнители и защитники божьих установлений, они, вне всякого сомнения, получили бы благословение церкви через ее архипастырей…
Благочинные и рядовые священники, приглашенные на совещание, по-разному отнеслись к витиеватой речи владыки: одни понимали ее смысл и одобряли; других удивляла осторожность епископа, ни разу не произнесшего слов «Советская власть» или «большевизм», к борьбе с которыми открыто призывают нелегальные брошюры и листовки, получаемые от административного центра «Истинно православной церкви».
Затем выступил профессор Григорьев; он выглядел внушительно, а ученая степень доктора богословия уже сама по себе придавала его речи значительность.
Однако вначале даже видавшие виды служители церкви насторожились. В отличие от владыки профессор открыто говорил о том, что церковь находится не в пустыне и не может стоять в стороне от жизни, быть аполитичной, что декларация митрополита Сергия в основе своей ложная и выражает только то, что Сергий продал церковь Советам.