— Да, несколько слов. — Ваховский встал, поцарапал жидкую бородку. — По заданию благочинного Ефимия я побывал в Ленинграде, имел встречу с владыкой Дмитрием Гдовским, долго разговаривал с ним. Предсказание отца Ефимия сбылось.
— Какое предсказание? — спросил Кирилл.
— Перед моей поездкой мы обсуждали вопрос о том, как мне вести себя там. Я тогда сказал: «Буду нажимать на канонические расхождения с митрополитом Сергием». Благочинный заметил: «Единственным аргументом для них является враждебное отношение к существующему строю». Так оно и вышло. О деталях я информировал отца Ефимия и повторяться не буду. Полагаю, владыка, вам о том доложено.
Профессор Григорьев улыбнулся одними глазами, оправдывая полезную осторожность Ваховского, поблагодарил участников за высказанные ими мысли, предупредил о необходимости соблюдения строжайшей конспирации.
— Помните, за нами следит недреманный стоокий сатана. Будьте осторожны, молитесь богу, ибо, как говорится: бог милостию не убог…
В протоколе совещания записали:
«Порвать общение с митрополитом Сергием на почве несогласия с его лояльной политикой по отношению к Советской власти».
Были определены тактические цели на ближайшее время: проповедь непризнания Советской власти и «блудной церкви Сергия»; назначение на должности благочинных своих единомышленников, превращение легальных и тайных религиозных кружков и «подземных церквей» в ячейки единой организации, именуемой «Истинно православной церковью».
Прошин поднялся рано, умылся, позавтракал на скорую руку и стал собираться на работу. Анна Николаевна кормила ребенка.
— Ты чего так рано?
— Хочу прогуляться: голова болит. Появилась та самая боль, что была после контузии.
— Пройдись, может, полегчает, — посоветовала жена.
Прошин вышел и остановился у подъезда, залюбовавшись цветущими липами. Слабые порывы ветерка разносили их приторный медвяный запах. Утренний туман поднимался от земли, обещая погожий солнечный день.
Василий Степанович на время забыл о головной боли, — может быть, она поутишилась — и стал думать о предстоящей беседе с Пилатовым Евдокимом Григорьевичем. Чтобы лучше понять методы деятельности жандармерии, Прошин накануне просмотрел следственные материалы на тех разоблаченных информаторов, которые откровенно рассказали о своих предательских делах; перечитал отысканные в архивах доклады и сообщения, направлявшиеся губернским жандармским управлением в вышестоящие инстанции.
Войдя к себе в кабинет, Василий Степанович достал из сейфа и еще раз полистал материалы на Пилатова. Собранные неопровержимые улики убеждали, что в третий раз жандармскому доносчику не удастся уйти от справедливого возмездия.
Прошин позвонил Захарову, но тот не ответил. Вчера он поручил Николаю Ивановичу разыскать и доставить в отдел Пилатова. Очевидно, еще не вернулся.
Минут через двадцать Захаров без стука зашел к Прошину, поздоровался.
— Ну как? — спросил Василий Степанович.
— У дежурного. Возмущается, что не даем покоя честному человеку.
— Возмущается, говоришь? Ничего, успокоится. Веди.
В сопровождении Захарова вошел небольшого роста мужчина лет сорока пяти, с маленьким морщинистым лицом, подвижный. Примечательны были его глаза: маленькие, белесые, быстрые, с глубоко затаенным в них страхом.
Прошин вышел ему навстречу и предложил сесть.
— Что же, теперь до конца жизни будут меня таскать? Какому-то дураку взбрело в голову…
Василий Степанович и Захаров молчали, давали Пилатову возможность выговориться.
— Я спрашиваю, до каких пор это будет продолжаться? — возмущался Пилатов, удивляясь, почему чекисты не реагируют на его слова.
— Садитесь! — строго потребовал Прошин.
Пилатов сел и положил руки на колени.
Прошин и Захаров заметили это и переглянулись: знает, как вести себя.
— Евдоким Григорьевич, постарайтесь спокойно, без горячки рассказать о своей жизни. — Прошин возвратился на место. Захаров сел за приставной стол, приготовился вести протокол допроса.
Пилатов покачал головой, мол, сколько же можно говорить об этом.
— Ну, родом я из села Рамзай, — заученно начал он, не скрывая недовольства, — до пятого года крестьянствовал, имел бедняцкое хозяйство. Затем призвали в армию, служил в Драгунском полку четвертой армии. В девятом году демобилизовался и приехал в родной Рамзай, поступил работать на железнодорожную станцию, был сторожем, истопником. В двадцатом году меня мобилизовали в трудармию, службу проходил в технических мастерских при штабе Запасной армии, в городе Казани. Через год вернулся домой и вскоре переехал в Пензу.