— Може, лампу засветить? — обеспокоенно спросила Евгения.
— Ты што, сдурела? Сейчас же прибегут комсомолята. — Орлов сел на лавку, стоящую вдоль передней стены. — Ты где пропадала? — строго спросил он.
— Разве не знаешь? В милиции держали, папаня еще там.
— Чего спрашивали?
— Чего могут спрашивать? О тебе пытали: где живешь, бываешь ли дома…
— А ты чего?
— Откуда, говорю, мне знать, где он. Собирался на Черное море ехать, там, наверное, и живет.
— Смотри, Енька, выдашь — голову отрублю.
— Бог с тобой, Ванюша, чё ты мелешь?
— Вам, женщинам, верить… Ладно, дай пожрать чего-нибудь.
— Сейчас, сейчас, — засуетилась Евгения. — Щи будешь? Упрели, со свининой.
— Долго разогревать-то?
— А они в печке, горячие еще… завесь одеялом окна, затепли свечечку.
Орлов жадно хлебал щи. С войны у него была своя мятая оловянная ложка, иной он не признавал; говорил, что деревянные ложки обманчивы, не поймешь — горячие щи или теплые.
Евгения присела рядом, положила руку на плечо мужа.
— Ванюша, кончал бы ты свою волчью жизнь, — ласково начала она разговор, к которому давно готовилась.
— В милиции, что ли, тебя научили этому? — Орлов отодвинул тарелку и недоверчиво посмотрел на жену.
— Уедем куда-нибудь, станем жить по-людски, — говорила Евгения, не замечая его злого упрека.
— Никуда от них не скроешься, везде найдут и петлю на шею набросят… Я возвратился не для того, чтобы здесь лес караулить, — продолжал Орлов после минутного молчания. — Я подыму людей против коммунистов и их власти; у меня один исход: либо жить и биться, либо погибнуть. Народ пойдет за мной…
— Не ошибись, Ваня, нынче каждый о себе печется.
— Сегодня встречался с Пашкой Чеботаревым и Никишкой Колесовым, оба твердо согласились уйти со мною в лес. А сколько их сейчас, недовольных колхозами? Тысячи!
— Боюсь я за тебя.
— Это не бабье дело. Давай спать ложиться, а то, гляди, вместе с рассветом черти пожалуют.
Орлов свернул «козью ножку» и закурил, выпуская дым в открытую отдушину печки. Евгения разобрала постель.
— А бояться мне нечего, меня никто не выдаст, защитником объявляют, — сказал он, стягивая солдатские галифе.
— То одни слова. Мне вон тоже про тебя хорошее говорят, любо-дорого послушать, а в глазах, вижу, недоброе светится.
Орлов притянул к себе податливое, горячее тело жены и на короткое время забылся, отвлекся от тревожных дум.
Жизнь Ивана Орлова, опять же выражаясь словами его жены, складывалась непутево. Родился и рос в Грачевке, с отроческих лет отличался себялюбием и задирчивым характером, был отчаянным и бесстрашным, ввязывался в потасовки со старшими; иногда побеждали его отвага и смелость, но нередко и сам получал синяки и шишки.
Себялюбие метко характеризует русская пословица: пусть сгорит целый свет, лишь бы я был согрет. Этого принципа с юношеских лет бессознательно придерживался Ванька Орлов.
Еще в дореволюционное время Орлов не один раз побывал в тюрьме за кражи и нанесение увечий односельчанам, но возвращался, отбыв недолгий срок отсидки.
В восемнадцатом году попал в какой-то зеленый или желтый отряд анархистов, который метался между красными и белыми. Общение в отряде желто-зеленых с анархиствующими элементами еще больше распалило его.
Потом Орлов без малого два года служил на флоте, однако и эта служба не пошла впрок: вернувшись в Грачевку, он связался с одной из групп банды известного авантюриста Антонова, проникших на пензенскую землю.
В деревне говорят: хорошая слава в лукошке лежит, а худая — по дорожке бежит. Власти дознались о том, что Орлов пособничал бандитам, и выслали в неблизкие края. Ссылку отбывал в Усолье, в Иркутской губернии. Там в драке убил рабочего леспромхоза и снова был осужден, теперь уже к пяти годам лишения свободы.
После отбытия срока наказания Орлов возвратился в родные места, сумел показать себя совсем другим человеком. Односельчане не узнавали прежнего Ваньку-Резака: он был интеллигентно одет, стал работать парикмахером и гримером при только что открывшемся сельском клубе.
Потом его определили на мельницу, и там работал вроде бы старательно и добросовестно.
Однажды вечером напарник Орлова по работе на мельнице Петунин принес бутылку самогона и предложил выпить, тот не отказался. «Ты, Орлов, понапрасну выслуживаешься перед властью, — сказал Петунин в ссоре из-за какого-то пустяка. — Был ты Ванькой-Резаком, им и остался». Орлов, разгоряченный хмельными парами, взорвался: «А ну, гад, повтори свои слова!» Петунин повторил, точно послушный ученик требование строгого учителя. Орлов схватил нож с опрокинутой кадушки, на которой была разложена закуска, нанес несколько ранений Петунину и ушел домой. Через неделю состоялся суд, Орлова приговорили к шести месяцам принудительных работ с удержанием двадцати процентов заработка.