Скрипнула калитка, показался Сплюхин.
— Ким, ты куда бегал? — спросил Прошин, ответив на приветствие участкового.
— В Совете был, с людьми поговорил. Какие будут указания?
— Поедем в райцентр, обсудим наши дела. Надо что-то думать.
Совещание началось в восемь часов вечера. В просторном кабинете начальника районного отдела ОГПУ Мокшина собрались все оперативные работники аппарата ОГПУ и отделения милиции.
Обсуждался один вопрос — как быстрее обезвредить бандита Орлова.
Первым выступил Василий Степанович Прошин. Явно находясь под впечатлением разговора с Кузьмой Ивановичем, он много внимания уделил нарушениям, которые допускаются представителями местной власти при проведении коллективизации, и в связи с этим определил сложившуюся в районе оперативную обстановку.
— Я ознакомился с вашей работой по пресечению бандитской деятельности Орлова и должен прямо сказать: работа эта ведется без учета нынешнего положения в деревне, а в чекистском отношении — бездумно и неграмотно. Как и два года тому назад, главная ставка делается на гласные методы, которые тогда не дали результатов и сейчас не могут быть успешными, потому что Орлов пользуется поддержкой у известной части населения, имеет обширные родственные и иные связи. Вопреки здравому смыслу вы арестовали десятки лиц — колхозников и единоличников — по подозрению в пособничестве и укрывательстве бандита. Надо же было додуматься — арестовать жену и отца Орлова, требовать от них, чтобы они сказали, где он укрывается? Всех, кто необоснованно арестован по этой причине, надо немедленно освободить. Больше того, извиниться перед ними, признать свою ошибку.
И опять проявились последствия контузии: Прошин наговорил немало грубых и оскорбительных обвинений; от нервной вспышки разболелась голова, Василий Степанович утих и, поостыв, понял, что сказал много лишнего, обидел людей.
Наконец Прошин сумел взять себя в руки, заговорил спокойнее.
— Мы должны работать умно, перехитрить Орлова, он один, а нас вон сколько! Пока же бандит заранее узнает о наших действиях и ловко обходит расставленные ловушки. Какие это ловушки? На прошлой неделе мы с Кимом, с товарищем Сплюхиным, проверили засады. И что же выяснилось? Активисты и комсомольцы, выделенные в засады, не все оказались на своих местах. Одни, надо полагать, струсили, другие просто безответственно отнеслись к столь важному, я бы сказал, боевому заданию.
Затем Прошин остановился на том, что нужно сделать в ближайшие дни, чтобы обезвредить Орлова и не допустить возникновения банды.
— Организовать квалифицированную оперативно-чекистскую работу; оперативным работникам и активистам поручать не только поиск бандита, но и физическое уничтожение его в тех случаях, когда не удастся взять живым.
Прошу в ближайшие три-четыре дня разработать план совместных действий аппарата ОГПУ и районного отделения милиции, — сказал он в заключение, — и представить его на утверждение в оперсектор ОГПУ.
Рядовые сотрудники поддержали выводы Прошина и подтвердили новыми фактами критические замечания, которые он высказал.
Коротка июньская ночь. Совещание закончилось на рассвете: мычание коров, щелканье пастушьего кнута и пение горластых петухов возвещали о наступлении нового дня.
IV
В ту же ночь в доме единоличника Никифора Колесова тоже до рассвета сидели Орлов, хозяин дома, его кум и закадычный друг Павел Чеботарев. Тускло светила семилинейная лампа с круглым абажуром из крашеной жести, за ситцевой занавеской тихо посапывала жена Никифора, на полатях что-то вскрикивали во сне его дети — мальчики пяти и семи лет; под печкой шуршали тараканы.
— По приметам, тараканы к богатству заводятся, — сказал Колесов, криво усмехаясь, — должен бы конец им прийти: вон какое разорение началось.
— Нонешние тараканы живут по новым законам, артельно: где густо, а где пусто, — поддакнул Чеботарев и зло выругался.
Колесов и Чеботарев перед коллективизацией имели крепкие хозяйства: по четыре-пять лошадей, по столько же коров, а, кроме того, у Никифора была просорушка, у Павла — маслобойка. Осенью односельчане несли свои засаленные рублишки за пользование машинами, а те, у кого рублей не находилось, отрабатывали долг в страдную пору уборки урожая, притихли до времени, затаив кровную обиду на Советскую власть.