Веселое разнотравье сменилось густыми зарослями папоротника, а когда вошли в черный лес, то и они исчезли. Лишь толстый слой старых листьев с прелым запахом и серо-зелеными островками мхов мягко пружинил под ногами.
— Скоро день Ивана Купала. Кто найдет цветок папоротника, тому откроется несметный клад, — сказал Орлов без улыбки.
— А зачем он, клад-то? Все равно коммунисты конфискуют, — в тон ему ответил Никифор.
— А мы у них отберем!
— У собаки мосол не отымешь.
— Хорошенько ударить, сама бросит.
Глухой овраг протянулся на несколько верст, крутые склоны заросли лещиной, волчьей ягодой и терновником.
На западном склоне оврага нашли небольшую площадку, на ней для начала решили построить шалаш.
— Отличное место для стана! — оценил Орлов. — Подойди на сажень — не заметишь.
— Летом-то хорошо, — согласился Павел, всю дорогу хранивший молчание. — Летом, говорят, каждый кустик ночевать пустит. Зимой что будем делать.
— Вместе с журавлями улетим в теплые края.
— Без документов далеко не улетишь.
— Мои друзья примут и укроют нас, — пообещал Орлов, хотя знал, что таких друзей у него нигде нет.
Весь день провели в лесу, обсуждали, как лучше построить шалаш, где выкопать погреб для хранения продуктов, какой инструмент и какая посуда понадобятся на первое время.
У Орлова был наган, сохранившийся с гражданской войны, а у Колесова — винтовочный обрез. Этого оружия не хватало; к тому же Орлов не раз начинал разговор о пополнении «отряда».
— Оружие добудем, — утешал Орлов. — У сторожей и сотрудников милиции отберем, у крестьян есть винтовки: в восемнадцатом году многие попрятали.
Когда стемнело, отправились в село. Ночь была тихой и звездной. Лениво перекликались сверчки, лягушки в пруду; высоко в небе пролетала стая гусей, доносился отдаленный гогот.
Распрощались на окраине села, договорившись о времени возвращения и о том, кто что должен принести в лес.
Орлов пока не очень верил обещаниям Никифора и Павла. «Нужно быстрее повязать их каким-нибудь серьезным делом», — подумал он, глядя вслед уходящим товарищам.
Орлов зашел к себе во двор с огорода. Навстречу с визгом кинулся Шарик — небольшая рыжая дворняжка с белыми отметинами. Потрепав собаку по загривку, открыл потаенный запор двери, ведущей в хлев.
Евгения проворно собрала ужин.
— Всех, кто был арестован из-за тебя, сегодня освободили, — доложила она.
— Боятся, гады! — проговорил Орлов, по-своему расценив действия сотрудников милиции, исправлявших по указанию Прошина допущенные ими нарушения законности.
— Вроде и с колхозами стали меньше притеснять, — продолжала жена.
— А не распался колхоз?
— Нет. Многие добровольно вступают.
— Надеются на дармовщину отожраться. Ничего, супонь потуже затянут — пожалеют…
Орлов налил в стакан самогону и залпом выпил.
— Тут без тебя Петька Котлов заходил, говорит, надо увидеть тебя по важному делу.
— Петька? Что-то у меня нет охоты видеться с ним: это такой человек, что может служить и нашим и вашим.
— Он говорит, передай Ивану Федоровичу, пусть не боится меня.
— Ладно, поживем — увидим. Попытай, что люди толкуют о нем.
— Хорошо, Ваня, попытаю баб.
— Осторожно только. Разбирай постель, ночи короткие.
С кривого переулка донесся всплеск гармошки, высокий девичий голос пропел:
Гармонь и девушка также внезапно смолкли, частушка оборвалась на середине.
Заливисто залаял Шарик, Орлов и Евгения насторожились. Но собака тут же затихла. Наступила короткая, густая тишина. До самого рассвета, о котором возвестили петухи и коровы, ни один звук больше не нарушал деревенского покоя.
V
Прошло недели две после возвращения Прошина в Пензу, все вроде бы шло хорошо. Но вот сотрудница канцелярии вручила Прошину под роспись в журнале докладную записку начальника районного отдела ОГПУ Мокшина. «О действиях банды Орлова», — прочитал Прошин подзаголовок. Банды! Это слово резануло по сердцу.