— А потом что?
— Что потом. Орлов бросил на стол деньги, сорок рублей. Это, говорит, тебе старик, на хлеб. Потом, сказывают, бандиты зашли в сельсовет, взломали ломом денежный ящик, опустошили его и убрались восвояси. Жалко Акимушку…
Кузьма Иванович опять начал вздыхать и охать, жаловаться на хвори свои, и Василий Степанович распрощался со стариком, поняв, что ничего нового от него не услышит.
До райцентра Прошин добрался ночью, когда лишь в некоторых домах тускло мерцали красные огоньки.
Несмотря на поздний час, начальник райотдела ОГПУ Мокшин, заложив руки за спину, вышагивал по своему длинному и узкому кабинету. Убийство Акима Сплюхина и ограбление сельского Совета, как говорится, выбили его из колеи, лишили покоя.
Когда Прошин без стука вошел в кабинет, Иван Иванович встретил его шумно и радостно.
— Хорошо, что ты приехал! Ну, спасибо! Садись, рассказывай, какие новости!
— Нет, сперва ты расскажи о своих делах, а я послушаю, — сказал Прошин. — Орлов-то вовсе обнаглел.
— Так получается. Одни сочувствуют ему, другие боятся. В мае, вскоре после твоего отъезда, был такой случай, — рассказывал Мокшин. — Рано утром колхозник Суздалев зашел в овин и увидел спящего в соломе Орлова, позвал председателя колхоза. И что ты думаешь? Орлов спокойно встал, закрыл лицо воротником и пошел к лесу. На требование председателя остановиться бандит даже не обернулся, а когда один колхозник бросился вдогонку и хотел задержать его, Орлов предупредил: если тот приблизится на три шага, он будет стрелять. Так и ушел. Пять-шесть мужиков не смогли задержать одного бандита.
— А вы что ушами хлопаете? — строго спросил Прошин. — Почему безнаказанно орудует Орлов? Как видно из вашего сообщения, ему удалось сколотить банду. Ведь был разработан план, в нем все расписано.
— Знаете, товарищ Прошин, советовать легко, помогать трудно, а самому делать — во сто крат труднее, — проговорил Мокшин со скрытой обидой.
— Знаю, — сухо ответил Прошин. — Давайте план, посмотрим, что сделано.
Мокшин пункт за пунктом зачитывал намеченные весною мероприятия, докладывал о том, что сделано, ссылался на объективные причины, мешавшие в работе.
— Причины меня не интересуют, рассказывайте о делах, — оборвал Прошин.
— В таком случае я могу вообще не докладывать, — взорвался Мокшин, отодвигая темно-зеленую папку. — Мне нужна помощь, а читать нотации я сам умею.
Он достал из ящика стола пачку папирос и закурил, не предложив Прошину.
— Ну ладно, не сердись, дай папиросу, — примирительно проговорил Прошин, хотя вообще он не курил, просто иногда «пускал дым».
Мокшин улыбнулся и протянул пачку. Помолчала минуты две.
— Не пытались внедрить в банду своего человека? — спросил Прошин, стряхивая пепел в серую из уральского камня пепельницу.
— Есть у меня один человек, Петр Котлов, состоял в партии, исключен в связи с судимостью.
— За что судим?
— Приводной ремень от молотилки стащил и разрезал на подметки, осудили к шести месяцам принудиловки. Больше месяца бродит по лесу, говорит, никаких следов.
— А может, трусит или двурушничает?
— Трусит — это точно, насчет двурушничанья — не скажу. Могу организовать встречу с ним.
— Обожди, дай осмотреться.
Назавтра Василий Степанович ознакомился со всеми материалами по банде Орлова, заслушал доклады оперативных работников, обдумал первоочередные мероприятия.
VII
Чуть рассвело, еще не гремели бабы подойниками, пастухи не щелкали кнутами, петухи и те еще очень робко перекликались, будто боялись потревожить раньше времени чуткую летнюю тишину.
Орлов вышел к старой просеке, остановился у молодой ели и стал ждать дружков. Отсутствие Никифора и Павла на обусловленном месте насторожило его. Уж не струсили ли, не нарушили ли своего обещания? Всего можно ожидать, пока не повязаны общим делом.
Первым пришел Никифор, шагал по-мужски крупно, оставляя на белесой от росы траве зеленую цепочку следов. Поздоровались.
— А где Пашка? — спросил Орлов хрипловатым после сна голосом.
— Сейчас, поди, будет.
— Я полагал, раздумали вы, струсили?
— Нет, чего уж, — вяло ответил Никифор.
Из-за кустов неожиданно вывернулся Чеботарев, высокий, сутулый, с маленькой птичьей головой на широких плечах.