Еще больше его угнетало хроническое недержание, из-за которого вся блевотина библейского пса томилась на медленном огне из-за частой нужды в мерзкой добавке. Раздираемый между Богом и женщинами, убитый горем из-за постоянных неудач в поиске доблестной непорочности, о которой он так мечтал, и к тому же слишком слабый, чтобы сохранить непробиваемую предвзятость к равнодушному разврату и заколоть в себе внутреннего скота, который оживал даже под ножом покаянного всесожжения, Маршенуар был разбит невозмутимостью природы ровно столько раз, сколько он пытался ее приручить.
Этот трус, конечно, признавал свои грехи, но не мог отделаться от чувства скверны и стыда. Он хотя бы сознавался во всех этих несчастьях, а не закладывал свой позор в сейфы исповедален и храмов. Было бы трудно отыскать блудника, более далекого от лицемерия или малейшего стремления к самолюбованию.
Стоит напомнить, что юноша был совершенно исключителен. Он родился для отчаяния, а христианство, добавив к его обычному голоду мучительную жажду любви, вторглось в жизнь слишком поздно! Господь поистине должен сотворить чудо, чтобы Маршенуар, этот мистический Икар с растопленными крыльями, ослепленный светом Божьего Лика, мог избавиться от дурмана, влекущего его к глиняным изваяниям, созданным по образу и подобию!
Будет глупо надеяться, что современники господина Золя соблаговолят обратить внимание на эти наивные пролегомены редкостного духовного величия, – они будут описаны далее. Шаткая литературная психология конца нашего века не примет также и то, что столь незначительные извращенные наклонности приведут однажды к неоспоримому эстетическому восторгу. И наконец, что особенно характерно, свинская паства свободомыслящих подхалимов, пребывая в торжественном порыве презрения, до корней сотрет себе зубы, обсуждая вплоть до детских испражнений католика, которого волны порока зашвырнули на край чудовищной бездны… Но какое нам до них дело!
Маршенуар рыдал над телом отца, когда ему принесли сразу два письма из Парижа. Первое от Дюлорье, а второе от того самого друга-библиографа. Он сразу же вскрыл второе:
«Страдалец мой, прими пятьсот франков, которые мне удалось наскрести путем неутомимой беготни на своих двоих за всё время твоего отсутствия. Я отправляю эти деньги с бесконечной радостью. Только не благодари. Тебе ли не знать, как я их презираю?
Дорогое страдающее сердце, не позволяй горю изгрызть тебя. Ты должен писать книгу. Ты можешь так много сказать некоторым душам, с которыми не говорит никто. Воспрянь! Это всё, что я могу сказать в качестве утешения. Твой горемычный отец, на смерть которого ты повлиял не более, чем я, в этот момент гораздо больше нуждается в твоем интенсивном волеизъявлении, чем в слезах. Этот язык ты, скорее всего, понимаешь.
Разумеется, ты ничего не писал мне. Я особо на это и не рассчитывал, несмотря на твое обещание. Но зато ты написал Дюлорье и попросил у него денег, как будто меня вовсе не существует! Я видел его сегодня, когда мчался за деньгами для тебя, и он мне всё рассказал.
Ты предатель, мой бедный Каин, и к тому же самый отъявленный дурак. Неужели ты вправду надеялся, что эта литературная марионетка, этот надутый Гарпагон вызовется помочь тебе? Ты, вероятно, впал в крайний маразм, предположив, будто сей псевдоученый переплетчик всех общих мест и никчемных клише способен хотя бы мельком узреть ту огромную честь, которую ты оказываешь ему своей мольбой. Ты поступил очень глупо, и если б не твое скорбное положение, то я бы выбранил тебя как следует.
Этот негодяй сыграл мне столько песен на своей шарманке! Его, как всегда, разжалобили твои несчастья и литературные неудачи. Затем, восприняв одобрительно мое молчание в ответ на всё то, что я выслушал, этот евнух, для которого фанатичность состоит в ответах „да“ или „нет“ по любому поводу, снова заговорил о твоей столь досадной нетерпимости и несправедливой яростной брани. Он заверил меня, что с твоими абсурдными принципами ты не сможешь принимать решения на холодную голову и что так ты никогда ничего не добьешься. В глубине души он ужасно тебя боится и хочет, чтобы ты остался в Перигё.
Я прекрасно понял, что больше всего он хотел заранее снять с себя подозрение в скупости. Поэтому он, движимый дружеским долгом, дорвался до того, что попросил для тебя милостыню у доктора, который, как я понимаю, расщедрился аж на несколько сотен су! Он бы не дал больше. Очередной ловкий приемчик! Я очень надеюсь, что ты немедленно вернешь им эти грязные деньги.