И всё же он не был уверен в своем будущем успехе! Его душа, сияющая ярким огнем от сосредоточения на Маршенуаре, одномоментно трезвела и леденела, когда он смотрел в глаза современному обществу. Надежда на более-менее светлое будущее была обратно пропорциональна таланту предполагаемого гения, и эти планы не обошлись без душевных тревог.
Маршенуар был старше его всего на несколько месяцев, он только что встретил свой сорок первый день рождения. К этому возрасту он опубликовал уже две книги, которые считались первоклассными, но слава с полными мешками золота всё никак к нему не приходила. Она распутничала в выгребной яме журналистики.
Левердье проявил неслыханную настойчивость, добиваясь внимания у директоров и редакторов издательств, которые отказывались выпускать дебютную книгу писателя, чья независимость вызывала у них отвращение. Маршенуар, кстати, никогда не скрывал от них своего абсолютного презрения. Он буквально вываливал нечистоты на их головы. Он относился снисходительно к подвигам своего верного раба, чтобы не выслушивать от него упреков в том, что он отвергает всякую помощь. Но он предпочел бы, чтобы ему отрезали руки и ноги огромными овечьими ножницами, а потом какой-нибудь пьяный столетний маньяк распилил бы их между двух скользких досок, прежде чем Маршенуар согласился бы сам принять целую округу этой перегнившей мертвечины, сутенерами которой они являются и которую они продают по цене настоящей славы!
Ожидать блестящего успеха от его новой книги, которая готовилась к выходу, было бы просто неразумно. Неистовство Маршенуара обычно принимало совершенно необузданный масштаб, сравнимый с невообразимым гневом Великих пророков. Напор его ярости крепчал с каждым разом и своей силой мог пробить целую дамбу.
Левердье полюбил его во многом именно за это, но всё же не отрицал, что нрав его друга может стать причиной неизбежных бедствий. В конце концов он принял его сторону и сделался покорным рулевым этого шторма и отчаяния.
Щедрость Левердье встревожила Маршенуара, но совсем не удивила. Он уже давно привык к этим чудесам самоотверженности, которые навевали на него беспокойство. Он не писал Левердье, поскольку знал, что тот, несмотря на свои стесненные обстоятельства, всё равно как-нибудь извернется и из кожи вон вылезет, чтобы добыть для него немного денег. С другой стороны, Маршенуар прекрасно знал ласковое тщеславие и элегантную подлость Дюлорье, но понадеялся, что в этот раз он просто не посмеет уклониться от просьбы, потому что его испугают возможные последствия такого исключительно чудовищного отказа. Он совсем не ожидал этого подвоха с доктором.
Он на мгновение подставил оба письма к лицу покойного, как бы делая его судьей происходящего. Пора было похлопотать о похоронах. Маршенуар, конечно, не без осторожности запечатал стофранковую купюру Дюлорье в новый конверт и в тот же вечер, не написав ему ни слова, выслал деньги обратно.
Чтобы спастись от разъедающих мозг мыслей, ему было необходимо испытать какое-то чувство, и письмо от Левердье, подоспевшее как раз вовремя, облегчило его муку.
Отец Маршенуара умер, так и не признав собственного сына, или, что тоже возможно, он узнал его, но решил промолчать. Многолетняя тишина разлуки и недовольства между ними не нарушилась даже в предсмертный момент. Коленопреклоненный Маршенуар провел последние два часа предсмертной агонии отца подле него. Исполненный молитв, он раскаивался во всём, держа в дрожащих руках свое сердце, как чашу, в надежде, что сейчас в нее упадет слово, взгляд или просто жест прощения. Загадка смерти вошла без стука и села между ними на свой таинственный трон.
Маршенуар хорошо знал эту царицу Савскую, что повсюду колесит со своими жуткими загадочными богатствами! Он призывал ее в зловещие дни своей жизни, и она подходила к нему так близко, что он чувствовал ее дыхание и пил ее пот. Этот приход оставлял после себя трещины по всему сердцу и ужасный запах гнили.
Но в этот раз ее визит имел гораздо больше последствий. Маршенуар вдруг ощутил в себе небывалый сыновний трепет, и очередной разрыв с отцом стал для него сильнейшим ударом, несоизмеримым с остатком энергии, на которой держался его моральный дух.
На мгновение он забыл обо всём: о двух существах, которых любил, о грандиозных замыслах своего разума, даже о трупе, посиневшем под тяжестью его взгляда. Леденящий порыв одиночества охватил его в этой скорбной комнатке, затуманенной страхом. Он почувствовал свою «исключительность и бесконечную нищету», именно эти характеристики приписаны грозному Господу Саваофу. Маршенуар сглатывал слезы, как ребенок, брошенный в темную кладовку.