Он взялся за сына с диким рвением. В этой первобытной душе, исковерканной лишениями, отцовское чувство разгорелось, как пожар.
Это была его новая мания, итог всех сердечных потрясений прошлого и всех прежних ненастий, некое возвышенное проявление его страсти, теперь одухотворенной, сосредоточенной и направленной исключительно на колыбель этого хилого птенца.
Опасаясь смертоносной заразы, которую можно подхватить в далеких от дома яслях, Маршенуар нянчился с малышом сам и благодаря своей любовной энергии смог выкормить его до пятилетнего возраста. И чего ему это стоило! Но он умышленно искал счастья в своем страдании и с упоительным стоном претерпевал лишения. Ради своего ребенка он прошел бы весь млечный путь боли!
Исполнив пятнадцатое или двадцатое унизительное поручение, продиктованное нуждой, он приходил за ребенком к старушке-соседке, которая сидела с ним в отсутствие Маршенуара. В какой же восторг приводили его эти минуты!
Он вцеплялся в этого младенца с силой Геракла, обхватывающего великого сына земли Антея. Он не разомкнул бы руки, даже если бы само небо обрушилось на него. Он, как похититель, быстро нес ребенка в свою каморку, исступленно прижимая его к груди. Он доходил до безумных приступов нежности, восторженного лепетания, неудержимых рыданий. Из сердца Маршенуара вырывались такие бурные потоки любви, что малыш даже не чувствовал страха перед его неистовством и дрожал только от нежности этих ужасных объятий!
Увидев измученного от рыданий отца, ребенок пытался утереть ему слезы кончиками своих слабых, бледных пальцев.
– Бедный папочка, не плачь, ты хорошо знаешь, что твой маленький Андре не хочет умирать без твоего разрешения, – говорил он отцу в момент их последнего прощания, преждевременно освещая его удивительным светом сострадания из двух лампад своих огромных глаз, обреченных в скором времени закрыться навсегда.
Это хрупкое создание вскоре испустило дух, что причинило непоправимый урон сердцу несчастного человека. Увы, он не был чудотворцем, способным исцелить свое дитя. Даже это суровое утешение не было ему даровано! Судьба, до сих пор просто безжалостная, внезапно проявила такое ужасное зверство, такое дьявольское уродство, что даже вопль вечного проклятия можно было бы смело назвать удушающим отчаянием более щадящего ада!
Как же наступила смерть? Несчастный грешник так этого никогда и не узнал. После трех дней поисков необъяснимой пропажи Левердье нашел тело бедного малыша в морге. Оно лежало между утопленником и забитой женщиной, отдаленно напоминавшей его мать. Было установлено, что объект умер от истощения.
Как это произошло и почему? Вопросы без ответов, неразрешимая тайна, которую никто не мог прояснить.
И снова Левердье взял на себя все заботы! Две недели Маршенуар пребывал в состоянии невообразимого исступления. На похоронах потребовалась помощь комиссара полиции и восемь пар крепких рук, чтобы оторвать его от тела сына. Он пришел в себя лишь через два месяца после необъяснимой бурной лихорадки, когда его могучий организм в очередной раз переиграл смерть, которая, казалось, была для него неизбежна уже много раз.
Теперь читатель может вообразить мысли и чувства Маршенуара, пребывавшего подле тела отца, в смерти которого он винил одного себя. Призрачное возвращение его грез об отеческой любви озарило мстительный альянс его сожалений странным пустынным светом, который, подобно убывающей луне, успокаивает водную гладь. Искупительные протесты его прошлого в очередной раз показали ему неоспоримую справедливость мечей в сердцах, готовых быть пронзенными.
Правда, меч в его случае – слишком благородное орудие для боли. Его сердце было обставлено сваями, вбитыми молотом весом в целый мир и с сотней тысяч людей на рукояти!
Но в тот момент умозрительной деградации его рассудка, охваченный грандиозной, почти священной сыновней любовью, соизмеряющий собственные страдания с предполагаемыми страданиями усопшего, Маршенуар убеждал себя, что безукоризненное правосудие творилось тогда и происходит сейчас, предлагая безупречные решения; просто ему, как он думал, не под силу понять их непостижимое изложение. Такие умозаключения окончательно растрогали его, и поток слез посреди неустойчивого душевного молчания лишь усилился. Почтальону пришлось вручать ему письма в самый разгар этой чувственной бури.