Еще никогда никакие слова так не переубеждали Маршенуара. Он считал, что не имеет права отпустить обратно на позорный рынок эту рабыню, которая, как ему казалось, предлагала себя его Богу даже больше, чем ему самому. Он с покорной уверенностью в том, что ставит себя под угрозу и отягощает свою жизнь, принял все риски, которые могут возникнуть у правоверного католика из-за такой близкой и всегда доступной возможности нарушить воздержание.
Через несколько дней после этой сцены Маршенуар и Вероника поселились в маленькой квартирке для рабочих на пересечении улиц Фурно и Вожирар. С той поры и началось это оклеветанное сожительство двух абсолютно целомудренных существ, столь прекрасно сплоченных, но при этом столь сильно обособленных друг от друга. Грозная машина для ублажения мужчин, которая некогда называлась Присоской, чудесным образом превратилась в очень чистую девушку, став неугасимой лампадой перед лицом Бога. Религиозные обряды, которые она изначально подхватила, чтобы отождествить себя с любимым человеком, вскоре стали потребностью в его любви, в самой его любви, преображенной, унесенной в бесконечность!
На похоронах людей было мало, поскольку гробы бедняков в Перигё, впрочем как и везде, никогда не сопровождались толпами. Правда, Маршенуар, забыв имена большинства своих бывших сограждан, ограничился лишь тем, что поместил в газету Écho de Vésone заметку, приглашая всех на панихиду по усопшему. К тому же церковная заупокойная литургия, в его глазах величайший на всей земле ритуал, действовала на него в этих обстоятельствах с неслыханной силой, и малочисленность соболезнующего скота не заметил только он.
Разочаровавшийся в жизни страдалец никогда не переживал ничего, кроме жестоких испытаний; теперь он стал евнухом, отказавшись от радостей этого мира, и видел в религиозном устройстве смерти какую-то головокружительную силу, которая с абсолютным деспотизмом полностью захватила его. Это было единственное величие, которое признавал несчастный бунтарь. Его часто видели на похоронах незнакомцев, и ему приходилось очень спешить, чтобы попасть в церковь, перед которой стояли траурные венки, предупреждая его о похоронной церемонии. Сколько часов он провел на парижских кладбищах, в бесконечном отдалении от людского шума, вчитываясь в старые надгробия и устаревшие эпитафии, посвященные лежащим в земле юношам, чьи современники теперь стали предками и о которых больше никто в мире не вспоминал!
Для этого презирающего весь мир только Смерть была законной царицей, способной навсегда облагородить человеческую подлость. Самые отвратительные посредственности становились для него августейшими особами, как только начинали разлагаться. Падаль самого гнусного буржуа, втиснутая в гроб для безмятежного разложения, казалась ему удивительным свидетельством изначального достоинства человека.
Из-за этих необоснованных импульсов в силлогистическом сплетении его ума Маршенуар был увлечен тайнами всех похоронных знаков. Такому убежденному христианину, как он, все тайны бытия объясняли оракулы веры, толкующие о последнем пределе и о высшем воздаянии для благочестивых тварей. Однако провидческое начало в глубине верующей души требовало совсем другого, и удовлетворить этот запрос мог только Бог.
Именно это понятие «требование» и не давало ему покоя. Маршенуар, чье сердце смерть многократно разрывала на куски, яростно возражал против риторики смирения, которая называет отдыхом или сном запавшие глаза и почерневшие руки любимого человека, кишащих у него во рту червей и всю невыразимую скверну, искажающую столь напрасно одухотворенную глиняную оболочку! Он вдруг понял, что ничего не требует тот человек, который вынужден до скончания времен возносить молитву из-за злого рока, неизвестно для чего забравшего у него жену или ребенка!
Даже если бы звезды взаправду низвергались с неба, было бы ужасно забирать в обмен столь огромную жертву! Это было бы невыносимо, даже если бы мы знали о мире всё, но правда в том, что мы не знаем ничего, абсолютно ничего, кроме того, что христианство хотело нам сказать.
И как тут быть! Атом надежды в противовес пучине ужасов! Только религия дарует уверенность в бессмертии, за которое приходится платить ценой возможного ада, необратимым обезображиванием и вечным уродством!
Бедное существо, которое оплакивает скорбящий страдалец и к которому обращены из глубины темной ночи его жалкие крики, некогда было для него земным раем, древом жизни, живительным напитком, солнечным светом и надежным тылом в жизненных битвах. Пусть несчастный не воображает, что страдание прекращается после увиденной смерти и предания жалкого тела земле с ее мерзкими пожирателями. Если его душа глубока, всё это лишь начало скорби.