Пусть он не забывает, что существует рай и ад, то есть единственная возможность блаженства против семисот тысяч проклятий и вечных воплей, как нас учил господин святой Фома Аквинский, доктрины которого Добрый Пастырь, похоже, не предвидел!
Непреодолимые порывы сердца, бросившие страдалицу в объятия Маршенуара, почти целомудренные, но непозволительные, заставили его на мгновение забыть отчаянность своих страданий. Пока он спокойно нежился под цветущими каштанами этих чувств, Вероника, вероятно, пыталась искупить их таким образом, чтобы нельзя было рассмеяться при виде того, как он строит догадки.
Всё небесное воинство поднялось на борьбу с этой прелестницей, которая пила слезы из его глаз и падала на колени, омывая его окровавленные ноги, в благодарность за все усилия, которые он приложил для ее искупления. Теперь против нее выступала целая армия ужасающего Ксеркса. Самая потаенная сила огня будет добыта из пульсирующих ядер огромнейших небесных светил для немыслимых пыток, которым не будет конца. Мерзость могильного тлена, который ставит на дыбы всю кавалькаду Апокалипсиса… это еще ничего, это красота во плоти по сравнению с ужасающим осквернением Божьего подобия в смердящем гнилье!
Безутешного католика часто настигали такие думы, от которых он катался по полу, ревел, корчился в судорогах, исходил пеной от ужаса.
– Десять тысяч лет разлуки! – кричал он. – Да, я правда этого хочу, но дай же мне знать, где сейчас те, кого я когда-то любил!
Бессмысленная мольба пламенной души! Он бы вытерпел всё: диадему из жаб, ползучее ожерелье из змей, огненные глаза, сверкающие глазки под мохнатыми бровями паразитов, опухшие и липкие руки, облепленные слизнями и пауками, чудовищное брюхо, набитое щупальцами и мутной рябью. Словом, он претерпел бы любую гадость, которая бы тут же убила его, если бы ценой такого чудовищного осквернения его памяти можно было хоть что-то узнать!
Теперь он стоял на краю могильной ямы, в которую, как крупинки столетий, летела земля с лопат могильщиков прямо на гроб очередного стажера вечности. Для Маршенуара в тот момент не нашлось иного пристанища, кроме молитвы. Утомленная душа больше не изнуряла себя напрасными всплесками и припадками. Будучи удивительно верным католиком, он придерживался тридентской догмы о бесконечном аде, отвергая необратимость проклятия. Он нашел способ восстановить и вдохнуть жизнь в идеальное противоречие, которое слишком сильно отдавало путаницей в терминах, хотя и выглядело необычайно правдоподобно, когда он его объяснял. Но только молитва была для него поистине благотворна. Бесконечная простота молитвы, благодаря которой из самой потаенной бездны его мышления вырывалась мощная скрытая жизнь…
Он долго стоял на коленях, так долго, что могильщики успели закончить работу и, не скрывая изумления, предупредили его, что ворота кладбища вот-вот закроются. Опасаясь сочувствующих заискивающих крокодилов, он был доволен тем, что ушел с кладбища один. Его отъезд из Перигё был назначен на следующий день, и Маршенуар не хотел никого видеть. Поэтому он спешно вернулся домой, попросил принести ужин и просидел до глубокой ночи, сочиняя следующее письмо своему другу Левердье.
«Мой верный, мой единственный Жорж, я получил от тебя деньги. Я последую твоему совету так, будто он уготован самим Божественным провидением, в этом и будет моя благодарность. Я только что вернулся с кладбища и завтра уезжаю в Гранд-Шартрёз.
Я пишу тебе, пытаясь найти отдохновение от пережитого за последние дни. То были великие и ужасные дни. Полагаю, что мое сердце очистилось специально для того, чтобы я узрел последний час отца, которого, как мне казалось, я не очень-то и любил. Тебе известно, что он не особо желал участвовать в моей жизни. Долгое время мы не выносили друг друга, и я не ждал ничего, кроме смутного трепета, который вызывает у смертных непосредственное и чуткое ви́дение кончины. Случилось так, что мне пришлось взять топор и перерубить тросы, чтобы избавиться от мертвеца, которого должны были предать земле…
Друг мой, скорбь переполняет меня, я утопаю в ней, и, согласись, это довольно привычное для меня состояние. Однако великая печаль осталась позади, и завтрашний отъезд сравним для меня с морозным и умиротворяющим рассветом, точно таким же, как и два года назад, когда я лежал в лихорадке и после ночи, полной призраков, смотрел, как на небе занимается заря. Теперь эти призраки захламляют мою жизнь! Они вокруг меня, они теснят меня, их целое полчище, и, увы, они представляют для меня наибольшую опасность!