Вскоре мимо «Мориса» вновь прошел Уиллис, двигавшийся, как всегда, неторопливо. Он остановился, с удивлением рассматривая груду коробок, высившуюся на палубе, даже головой недовольно покачал, но почему-то так ничего и не предпринял. Ненна вполне могла бы прибавить к своему списку «вещей, которые мужчины умеют делать гораздо лучше женщин», подобное умение вести себя столь же неторопливо и достойно в весьма неоднозначной ситуации и ровным счетом ничего не предпринимать. Но как, с другой стороны, Уиллису следовало на появление этих коробок отреагировать? Да никак – ведь Морису вряд ли захотелось бы видеть у себя на борту полицию!
– Эй, на судне! – крикнул Уиллис Тильде. – Ты там осторожней!
Тильда и без него очень даже хорошо знала, какой опасной может быть эта река. И хотя девочка давно уже стала, можно сказать, автохтонным обитателем старых барж и с искренним состраданием относилась к жалким обитателям фешенебельного Челси, в жизни которых явно недоставало приливов и крыс, но к реке она всегда питала огромное уважение и понимала, что здесь можно запросто погибнуть даже рядом с набережной.
Однажды весенним вечером голландская баржа Waalhaven, пришедшая из Роттердама, импозантная, самоходная, так и сверкавшая медью, бросила якорь почти на середине реки, как раз напротив тамошних плавучих домов. Она, должно быть, прошла таможенную проверку в Грейвзенде, а потом вместе с приливом поднялась сюда. Рядом с этим прекрасным судном «Морис», который тоже был родом из Роттердама, выглядел бедным родственником. Да и остальные старые баржи, точно вросшие в берег, казалось, смотрят на Waalhaven с тоской узников, следящих за своими гуляющими на свободе собратьями.
Команда голландской баржи выстроилась на палубе, и у всех моряков были такие серьезные лица, словно им предстояла важная деловая встреча, провести которую следовало безупречно; впрочем, выглядели эти бизнесмены в резиновых морских сапогах, как всегда, гармонично.
Сразу после файв-о-клок хозяин Waalhaven, подойдя к поручням, крикнул хозяину «Мориса», чтобы тот прислал за его людьми шлюпку и помог переправить их на берег. Но поскольку никакой реакции не последовало, бизнесмен из Роттердама понял, что оказался в местах, лишенных даже самых элементарных удобств, и удалился, дабы посоветоваться со своими. Затем, когда уже наступали сумерки, а прилив быстро усиливался, трое голландцев все-таки спустили на воду собственную шлюпку и приготовились плыть к причалу. Они, видимо, специально дожидались высокой воды, чтобы пройти бок о бок с другими судами и показать, как поступают цивилизованные люди. Более всего это походило на урок так называемого воскресного спорта, демонстрируемый на небольшой шлюпке. Резиновых сапог голландцы, разумеется, не сняли, но, предвкушая прогулку по городу, взяли с собой цивильную обувь, сложив ее в сумку из промасленной кожи. Наверное, боги реки, решив повеселиться, отняли у них остатки разума.
Ветер с моря, как всегда, с силой задувал прямо в широкий проход между пакгаузами, выстроившимися на суррейском берегу. Вуди, рассказывая впоследствии об элегантном отплытии голландской шлюпки, говорил, что ему очень хотелось одолжить этим безумцам свою морскую карту № 3 и тем самым дать им понять, что и на самом дальнем конце Баттерси-Рич есть по крайней мере один компетентный судовладелец. А Ричард, который в этот момент как раз возвращался с работы после утомительного дня и остановился на причале, чтобы посмотреть, как от Waalhaven отчаливает шлюпка, вспомнил, что однажды побывал на борту этой баржи, когда та заходила в Орфорднесс, и даже выпивал вместе с командой.
Стоило шлюпке миновать воздушный коридор между пакгаузами, как ветер совершенно стих, а шлюпку, потерявшую ориентир, стало сносить к трем лихтерам, стоявшим на траверзе. Затем она зацепилась мачтой за свес кормы ближайшего лихтера, и та сломалась, да с таким треском, что слышно было на обоих берегах реки, а саму шлюпку затянуло под форштевень, смяло и перевернуло, однако стальная основа ее мачты ломаться не желала, из-за чего шлюпка застряла в перевернутом положении. Люди вывалились за борт и исчезли под тяжелым металлическим днищем лихтера, поглощенные рекой. Вскоре, впрочем, всплыла та самая кожаная сумка с туфлями, а затем на поверхности воды появились и первые двое моряков и следом за ними пара чьих-то резиновых сапог почему-то кверху подошвами.
Тильда не так уж часто вспоминала тот случай, но всегда при этом испытывала искреннее огорчение. Интересно, думала она, а что случилось с остальными резиновыми сапогами? Стоит заметить, памятью Тильды управляло отнюдь не сердце – этим она сильно отличалась от Марты и Ненны, зато была избавлена от такого неудобства, как излишние эмоции.