– Что же мне делать, Морис? – снова спросила она.
– А ты предпринимала попытки с ним увидеться?
– Пока нет. Хотя мне, конечно, давно следовало бы это сделать. Вот найду кого-нибудь, кто согласится остаться с девочками хотя бы на одну ночь, максимум на две, и сразу же к нему поеду. Спасибо, что подтолкнул меня, заставил решиться.
– Нет, не надо.
– Чего не надо?
– Не надо меня благодарить.
– Почему же?
– За такое не благодарят.
– Господи, ты же прекрасно знаешь, что сама я принять решение неспособна!
– Тебе вообще не следует принимать никаких решений.
– Но почему, Морис, почему?
– А с какой стати ты считаешь это решение правильным? Почему думаешь, что поездка туда сделает тебя счастливей? На свете нет какого-то единого для всех счастья, но существует великое множество его разновидностей. А потому всякое принятие решения – пытка для человека с воображением. Ибо, окончательно что-то решив, ты как бы умножаешь количество тех вещей, которые мог бы сделать, но теперь уже никогда не сделаешь. А если хоть один человек может пострадать от принятого тобой решения, такое решение тебе вообще принимать не следует. Тебе твердят: давай, решай поскорей, не то будет поздно, но если действительно окажется слишком поздно, то нам следует быть за это благодарными. Ты ведь прекрасно понимаешь, Ненна, что мы с тобой два сапога пара. Что самое правильное для нас – жить именно там, где мы сейчас и живем, то есть между сушей и водой. Вот ты, моя дорогая, влюблена в мужа лишь наполовину; а твоя Марта – лишь наполовину ребенок, а наполовину уже девушка; Ричард никак не может предать ту половину своей души, которая по-прежнему принадлежит флоту; Уиллис чувствует себя наполовину художником, а наполовину портовым грузчиком; даже наша кошка Страйпи сегодня была наполовину жива, а наполовину мертва…
Морис умолк, так и не упомянув о собственной половинчатости – если, конечно, и впрямь собирался это сделать.
Партизан-стрит, находившаяся напротив причала Баттерси, считалась местом нехорошим; там привыкли к частым визитам полиции. А тамошние мальчишки восприняли появление «уголка Венеции» как неожиданное, но приятное событие и стали каждый день после школы приходить на причал и бросаться в старый фонарный столб камнями. Но уже через неделю на «Морисе» вновь объявился Гарри – разумеется, именно в тот момент, когда хозяина на борту не было, – и забрал с собой коробки с фенами, а розовый фонарь и брусчатку пошвырял в воду. Тильда, будучи опытным чистильщиком водостоков, сумела вытащить большую часть пурпурного пластика, но все пластины оказались разбиты и вряд ли теперь на что-то годились. Морис, впрочем, оценил движение ее души, хотя в целом, похоже, его уже не слишком волновала судьба «уголка Венеции», столь любовно им воссозданного.
Глава пятая
Уиллис глубоко уважал Ричарда и считал его, а иногда и называл вслух настоящим Капитаном. Кроме того – хотя на том собрании Уиллиса практически открыто обвинили в нечестности, – его собственные моральные устои были весьма близки к тем, в пределах которых существовал Ричард; вот только Уиллису, в отличие от Ричарда, частенько и при самых различных обстоятельствах не хватало силы воли, чтобы действовать в соответствии с этими устоями. Впрочем, у Ричарда ситуация, слава богу, никогда не становилась совсем уж безнадежной – при его характере такое вообще вряд ли было возможно, – тогда как Уиллис считал, что у него вряд ли останется хоть какая-то надежда, если он так и не сумеет продать «Дредноут». Двух тысяч фунтов, согласно его подсчетам, должно было более-менее хватить на то, чтобы перебраться к своей овдовевшей сестре и провести у нее остаток жизни. Однако явиться к ней с пустыми руками он себе позволить не мог, хоть ему не раз указывали на преимущества подобного переезда.
– Дом сестры построен буквально на гравиевой подушке. И сырость там совершенно не чувствуется. Ее невозможно почувствовать, даже если очень захотеть.
Но и Темзы там тоже не увидишь, а значит, ему, Уиллису, придется искать что-то другое, чтобы заполнить ту огромную пустоту, которая непременно возникнет в его жизни, когда он утратит возможность постоянно наблюдать за судами, плывущими вверх и вниз по течению. Кстати, по морю Уиллис, как и многие другие маринисты, никогда не плавал. Во время войны он, правда, состоял во вспомогательном отряде береговой охраны. Однако понятия не имел, каково это – плыть под парусами по голубому морскому простору. Впрочем, быть наблюдателем – тоже ведь своего рода профессия; долгое время сидеть неподвижно, глядя, как мимо по своим делам проплывают суда, и запросто различать и класс любого судна, и любую оснастку, и любой груз – вот так бездействие и превращается в добродетель. Уиллис, находясь либо на «Дредноуте», либо в любой иной точке берега вплоть до пивной «Кошка и омар», что в Грейвзенде, с честью нес звание наблюдателя. Он родился в Силвертауне, где круглые сутки был слышен шум, доносившийся со старых судоверфей, и всю жизнь не любил тишину. Он, как и маленькая Тильда, считал, что лучше всего засыпать под неумолчный шепот воды на мелководье, на фоне которого раздается оглушительный скрежет лихтеров, похожий на скрип железных гробов в день всеобщего воскресения мертвых, когда эти грузовые суда-работяги, бросив якорь, всю ночь стукаются друг о друга бортами.