– Ну и жутко ты сейчас выглядишь – страшнее греха!
– Вот и прекрасно.
Сквозь звуки фортепьяно до них донесся еле слышный стук в дверь и почти сразу же раздался голос:
– Извините, миссис Джеймс, но я мать Гордона, и мне показалось, что надо бы заглянуть сюда и познакомиться с вами, ведь до сих пор я этой чести не имела.
Ненна поспешно вскочила, неловко оправляя юбку-джерси.
– Надеюсь, вам не показалось, что газовый обогреватель включен на слишком большую мощность? – спросила миссис Ходж. – Ее легко можно уменьшить. Просто поверните колесико вниз по часовой стрелке.
Поскольку никакого ответа не последовало, миссис Ходж прибавила:
– Я также очень надеюсь, что музыка не причиняет вам беспокойства. Гордон у нас в некотором роде пианист.
– Никакой он не пианист! – вырвалось у Ненны.
Лицо миссис Ходж исказилось, задергалось, но вскоре она взяла себя в руки и вполне успешно надела маску человека, чувствующего себя всегда и во всем правым. Впрочем, едва она успела выйти из комнаты, как Ненну охватило чувство стыда, но извиняться она была просто не в силах. Вот утром она с удовольствием и самым искренним образом попросит у этой дамы прощения, а потом, хотя и куда менее искренне, похвалит игру Гордона и предложит оплатить услуги настройщика.
Но тут Ненна подняла глаза на Эдварда и увидела, что он в ярости.
– Ты что, специально сюда приехала, чтобы говорить прекрасным людям гадости?!
– Что ты! Я и понятия не имела, что они существуют. Прости!
– При чем здесь «прости»! Дело в обычной вежливости…
Они снова попытались поссориться, но это удалось им не лучше, чем Гордону исполнение ноктюрна Шопена.
– Я хочу тебя, Эдди! Это единственная причина, по которой я сюда приехала. Я хочу тебя каждую минуту, днем и ночью, и каждый раз, когда тщетно пытаюсь сложить карту, как полагается…
– Ты бредишь, Ненна.
– Пожалуйста, дай мне!..
– Что? Что тебе дать? Ты всегда так говоришь. А я так и не знаю, какой смысл ты в эти слова вкладываешь.
– Дай хоть что-нибудь. Все равно что.
Она и сама не понимала, почему ей так сильно этого хочется. Не подарков, нет – во всяком случае, не самих подарков, – а именно ощущения, что тебе что-то дают, дарят; она так стосковалась по этому ощущению!
Однако теперь их ссора начала развиваться сама по себе, набирая силу, и перед мысленным взором Ненны опять возникло помещение суда, и оба они выступали там и в качестве обвинителей, и в качестве следователей самого низкого пошиба, отвратительных наемников, которые готовы перевернуть каждый камешек, отыскивая тот, под которым спрятано самое вонючее дерьмо. Мягкий рэкет, лживые «папские» декларации, попытки выяснить, кто был виноват в том, как неудачно прошла их первая «брачная ночь» (на самом деле это был полдень, но тоже не особенно удачный), и снова мягкий рэкет, упреки по поводу денег, потраченных на покупку «Грейс». А их брак, который в данный момент рассматривался в суде, выглядел совсем не так, как до сих пор представлялось им самим; мало того, он вообще не имел ничего общего с тем их «давнишним» браком, и не было рядом никого, кто объяснил бы им, что происходит.
– И вовсе ты меня не хочешь, – повторял Эдвард. – Если бы ты действительно меня хотела, то и была бы со мной. А тебе всегда нужно было только одно: чтобы тебя все хвалили, как маленькую девочку, успешно выступившую на вечеринке.
Он, должно быть, совсем позабыл, как ведет себя Тильда, подумала она, и ей стало страшно. Но Эдвард все продолжал ее упрекать, говорил, что она и детей по-настоящему никогда не любила, что ей просто нравилось думать – исключительно для самоуспокоения, – будто она их любит.
Пока что ни один из них голос особенно не повышал, во всяком случае, их вряд ли можно было расслышать внизу, где Гордон все продолжал бренчать на фортепиано. Но потом, когда Ненна решила прибегнуть к последнему средству и сказала мужу – сознавая, впрочем, что это не совсем правда, – что Марта очень просила вернуть папу домой, ее вдруг снова понесло, и она, хотя с ее стороны это было в высшей степени глупо, опять назвала миссис Ходж малоприятной особой, а дом отвратительным, прошлась и по «девичьей» односпальной кроватке, и по идиотской коллекции храмовых колокольчиков, а потом спросила, не лучше ли ему взяться за ум и понять, что он был бы куда счастливее, живя с любимой женщиной, пусть даже и на старой барже, и Эдвард вдруг резко повернулся к ней, задев стоявшую перед газовым обогревателем миску с водой, и заорал: